Весна пришла знойной, как никогда. Чтобы хоть на время спрятаться от жары, Том предложил Виоле уезжать верхом в Хэмстед — живописное место с лесами, охотничьими угодьями, тихими затонами, мелкими речками, прудами и холмистыми просторами. Здесь, вдалеке от городского шума и сутолоки, она попадала словно в родную стихию, где становилась, как всё вокруг, изящным и сильным созданием природы, живым и близким. Том любовался ею, стараясь продлить наслаждение от такого общения, зыбкость которого он не хотел нарушить. Желая удержать, он боялся спугнуть.
На одной из прогулок Том сказал, что через месяц отплывает в Венецию.
— А ты? — вдруг спросил он. — Что будешь делать ты?
— Я? Что и всегда.
— Разве ничего не изменилось? По-моему, после нашей встречи мир стал другим.
— Стал. Но я не могу ничего изменить. Мне кажется, что я все отдала брату.
— Вряд ли все.
Сказав это, Том поднялся с травы, они сидели у подножия песчаного холма, поросшего ивами и ветлами, и пошел к воде. Виола смотрела, как он разулся, вошел в воду по колено, вернулся на несколько шагов и прошел, загребая воду босыми ступнями, вдоль берега.
— Родная стихия, — улыбнулся он.
— Моя родная стихия — чернила, Том. Я из них родилась, как из пены морской. Знаешь, что бывает, если смешать воду и чернила?
— Знаю! — он, смеясь, с размаху стремительно провел ладонью по воде, направив брызги в ее сторону. — Знаю!
Виола отпрянула назад.
— Но тогда скажи мне, фантазерка, — выходя из воды и направляясь к ней, спросил Том. — Скажи мне, чем живет земля? Чем мы утоляем жажду? Чем нас крестят? — он подошел совсем близко и осторожно окатил ее голову водой, донесенной в ладонях. — Разве чернилами?
Она зажмурилась и почувствовала его ладони у себя на плечах. Том мягко потянул ее к себе, сделав шаг назад. Он вел ее в воду. Никакая иная стихия не смыла бы с них все, что еще последними бесплодными усилиями отчуждало их друг от друга.
Звуки остались. Слова пропали. Они растворились в ветвях, в каплях воды на коже Тома, в их телах, словно освобожденных от пут. В ее горле рождались звуки — не слова. Это был голос женщины прежде всех слов.
Неподвластное ей ее тело стало таким же гибким и свободным, точно ивовые ветви, стелющиеся по воде. И над ними плыло безмолвие. Во всем была эта бессловесность. Одна на всех.
Том вышел из воды, держа Виолу на руках, и осторожно опустил ее на плащ.
— Какое. Счастье. Быть. Женщиной.
Они долго молча смотрели друг на друга.
— Ты покрыта пылью подмостков, — сказал спустя время Том. — Я хочу, чтобы на тебе засверкали водяные брызги. Ты дышишь книгами, а создана для солнца.
Виола молчала, будто глядя внутрь себя.
— Опять ты улетаешь куда-то. Возвращайся.
— Я не могу найти ответ.
— Посмотри на меня. Ответ здесь. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты всегда была со мной. Всегда. Понимаешь?
— У меня строптивый нрав.
— Я вижу.
— А вдруг я не смогу? Вдруг мы устанем друг от друга?
— Думаю, я пойму и это.
— И что ты сделаешь?
— Дам нам отдохнуть. Я часто и надолго ухожу в море.
Он откинулся на спину. Виола смотрела на него — впервые так близко.
— Роль возлюбленной, ожидающей на причале, — задумчиво произнесла она, — мне еще не доводилось играть.
— Так сыграй.
Улыбнувшись, она шутливо сказала:
— Ты не представляешь, какой я могу быть — ревнивой, капризной, плаксивой, слабой, дурашливой — всякой.
Он взял ее руку: «Представляю».
Месяц до отплытия Тома Виола провела в его доме. Она обещала его ждать. И тогда, если она решится, в следующем году они вдвоем уедут в Венецию. Об этом знал только Уильям.
Радуясь за сестру, он понимал, что с ее отъездом половина его сердца оторвется навсегда. Он утешал себя тем, что время лечит, и что, возможно, осознание того, что она благополучна и любима, поможет ему примириться с ее отъездом. Но сердце теперь не переставало ныть.
