Понимая, что нельзя вот так стоять под окнами чужого дома и подслушивать, она боялась постучать в дверь и не узнавала себя, всегда такую отважную. До ужаса перепугавшись мысли, что ей предстоит войти в дом и заговорить с хозяевами или с самим Ричардом, она так и не решилась войти. Оставив сверток с книгами и деньгами на пороге, она убежала.
Впервые даже Уиллу она не могла рассказать о том, что занимало теперь ее мысли и переполняло сердце. Но было одно средство — единственное действенное и знакомое ей уже давно, то, к которому обращались все, задолго до нее испытавшие боль и негу скрываемой страсти. Научив ее читать античных авторов, наградив восприимчивостью и любознательностью, судьба преподнесла ей еще один бесценный подарок — средство, прибегая к которому можно было говорить о любви, находить ей бесконечные имена, облекать ее в разнообразные одежды и в то же время хранить ее тайну, — поэзию.
Время шло. За два года, что Ричард приходил в их дом как наставник, он превратился из утонченного юноши в сильного молодого человека, изящество которого переросло в статное мужество, скрепленное, как надежным раствором, его непритворным благородством. Он был тих, рассудителен и сдержан. Склонность размышлять стала главной привычкой и отличительной чертой его натуры. Думать для него означало жить. В этом он был совершенно согласен с древними авторами. Его увлекала наука как способ приобретения знаний. Свободного времени у него было немного, он дорожил каждой минутой, поэтому в компаниях ровесников бывал очень редко. С детьми на Хенли-стрит он дружил, с удовольствием осознавая себя их наставником. Углубленный в себя, если и думал о любви, он не торопился впустить ее в свою жизнь. Подруги у него не было, и ни одна женщина его как мужчину еще не привлекла.
Летом 1579 года Ричард, как обычно, пришел к своему ученику. Виола увидела его из окна и вышла навстречу.
— Привет, Дик!
— Привет, Виола! А где Уилл?
— В лавке. Там теперь столпотворение. Оказывается, в Лондоне новая мода. Все ищут «узкое, бежевое с медными заклепками».
Да, мой отец недавно привез новые лекала. Передай Уиллу, чтобы зашел ко мне, когда вернется.
— Вы не будете заниматься?
— Нет. Я пришел попрощаться.
Виола почувствовала, как мгновенно пересохли ее застывшие в улыбке губы, и точно иголки впились в ладони.
— Попрощаться?
— Да. Я уезжаю. В Лондон. В типографию сэра Бишопа. Учиться печатному ремеслу.
— Надолго?
— Как положено, на семь лет. Придете проводить меня?
— Да.
— Приходите с рассветом. Хочу отправиться, пока солнце не припечет.
Она не знала, что сказать.
— Все? — наконец спросила она, кивнув то ли ему, то ли самой себе. — Уроки закончились?
— Только начинаются, — ответил он. — Признаться, я сам еще толком не верю, что еду. Я ждал так давно. Воистину, «просите с верой и дано будет».
— Ты сможешь?.. — она не договорила.
— Что?
— Ты сможешь навещать своих?
— Не знаю. Не думаю. Мне сказали, что все решает мастер — где жить ученику, как долго и чему учиться. Отныне я сам себе не хозяин. Но это только семь лет. Как в школе. А я больше ни о чем и не мечтаю. Я не просто хочу уехать. Я хочу многое узнать.
— Если можешь, пиши Уиллу, — сказала она. — Он… будет рад.
— Хорошо. До завтра. Договорились?
Ричард ушел, и Виола даже по его спине поняла, что мысли его опережали рассвет и стремительно покидали Стратфорд.
Вечером Уилл не мог добиться от сестры ни одного внятного слова, кроме того, что просил передать ему Дик. Она сидела до темна за шитьем в комнате прислуги, и Уилл, вернувшись от Филдов, поднялся к ней.
— Принести светильник? — спросил он.
Она отложила работу и молча встала.
— Ви, да ты меня слышишь? Ты что, заболела?
— Нет-нет, конечно, нет, — прошептала она.
— Тебя кто-то обидел?
— А? Да.
— Кто? Гилберт?
— А? Нет.
Она вышла из комнаты.
— Ты куда?
— Не знаю.
— Стой, подожди. Что тебе опять сказали? Да подожди же.
Виола выбежала на улицу, не дав себя остановить. Все было плохо.
Она искала место, чтобы выплакаться, и не находила. Люди были повсюду. Она выбежала за ворота. Спустившись к ручью, она набрала холодную воду в ладони и закрыла ими лицо, разразившись слезами. Напрасно она повторяла: «Дик! Дик! О, Ди-ик!»
Утром на Бридж-стрит все Филды, их подмастерья, Виола и Уилл провожали Ричарда. Он вывел коня за ворота и по очереди обнял родителей, сестер и братьев, всех домочадцев и, наконец, подошел к Уильяму и Виоле.
— Не забывайте меня. Может, мы и свидимся. Когда-нибудь. — Он улыбнулся. — Вы мне как родные.
Он обнял их обоих и крепко по-братски поцеловал каждого в щеку. С тех пор, как ее разлучили с жителями Уилмкота, которые воспитывали ее и были первыми в ее жизни родными людьми, не было для Виолы минуты страшнее. Жизнь рушилась, распадалась на куски на глазах, и никто не в силах был это остановить. Некого было просить о помощи.
— Пиши, — Уилл потряс друга за плечо. — Глядишь, и я отправлюсь куда-нибудь. Счастья искать. Что-то здесь становится…»Что ни день, все одно».
Ричард кивнул.
— Значит, свидимся.
