Я сирота. Родителей не помню. В моей жизни до восемнадцати лет были сменяющиеся с неприятно тревожащей регулярностью приемные семьи, настроенные совсем не дружелюбно ко мне, проблемному новенькому. И вдруг на меня обрушивается удивительная новость: мне оставлено наследство. Три условия отделяют мое голодное сегодня от сытого завтра. Только три шага я должен сделать, чтобы получить немалые деньги. Если выполню всё, мне не придется больше думать со страхом о завтрашнем дне, в котором эти деньги обеспечат меня едой, одеждой и крышей над головой. Три условия… всего три. Невыполнимые. Но я не отступлю. Ведь на этот раз всё зависит только от меня самого. Янг эдалт. Наследство. Любовь. Противостояние системе. Обучение.
Серебро на стрелах твоих,
Золото верности в сердце твоем,
Свет отваги в твоей душе.
/Девиз Ордена Белого замка/
Я понимал, что они одолеют.
Два моих старших брата теснили меня, заставляя отступать всё дальше и дальше от спасительной лестницы в глубь башни.
Хорошо, если они сейчас изобьют меня до полусмерти. Могут и убить.
В конце концов я вжался спиной в гладкую стену. Отступать мне было больше некуда. Мрамор холодил голую шею, давил на позвонки. Я поежился. Здесь было зябко из-за окон-бойниц без стекол, как и положено в настоящем укрепленном замке на вечном осадном положении. Август был холодным, с заморозками по утрам и вечерам, с северным ветром, насквозь продувающим и башни, и весь остальной Белый замок.
Но еще сильнее меня охватила дрожь от мысли, что братья меня по-прежнему люто ненавидят.
Мне уже не нужно было вглядываться в их лица, чтобы различать гримасы омерзения и злобы, словно навсегда приросшие к правильным чертам лиц этих красивых парней. И старший, и средний были очень похожи друг на друга, их считали красивыми.
Мне они казались уродливыми.
За ними двоими в полумраке башни белели лица нескольких верных подпевал. Четверо или пятеро. Я не мог разглядеть, сколько их точно, как ни старался напрячь зрение.
— Боишься? — вкрадчиво произнес старший брат.
Я промолчал в ответ.
Это были просто еще одни правила. Надо было или играть по ним, или отступить. Проигрыш был роскошью мне недоступной, значит, я приму их игру.
Сейчас было особенно жаль, что драться я не любил никогда. И так и не научился, как ни старался. Я собрался с духом, направляя всю силу в кулак левой руки, и ударил. Но старший ускользнул от моего удара, а младший мгновенно мазнул меня по уху раскрытой ладонью так ловко, что в глазах заискрило.
Следующий удар в солнечное сплетение лишил меня возможности дышать. Два коротких пинка свалили с ног.
— Признай, что боишься нас, — колено старшего давило мне на грудь.
Я промолчал.
И тут за окнами стало темно. Не мог летний полдень превратиться в безвездную ночь ноября.
— Атака! — дернул за плечо старшего брата средний. — Мы нужны на стенах!
— Вижу, — буркнул старший, вставая на ноги, — мы еще вернемся за тобой, князь, — плюнул он в мою сторону.
Не попал и, ухмыльнувшись премерзко, кивнул мне.
Когда на лестнице затих топот ног моих врагов, я сел на пол, судорожно хватая ртом воздух, наконец-то наполнивший мои легкие. Я тоже должен быть на стене. Если меня не найдут там, выгонят из Ордена, не раздумывая. Охая и дрожа, я поднялся и поковылял вниз по лестнице, стараясь перебороть дрожь в коленках.
Но еще не успел спуститься, как услышал чистый звон трубы отбоя. Атаки не было. Просто начиналась неистовая гроза.
Я слышал, что любят не за что-то.
Реально, просто так?
Не верю.
А испытать на практике не получалось. На всём белом свете нет ни одного человека, который бы меня любил или любит. Зато тех, кто ненавидят, много.
Ненавидят за всё. Когда я был маленьким, то этого не понимал: ходил на цыпочках, дышал через раз, старался не попадаться на глаза, а потом догадался, что ненавидят за каждый шаг, за то, что я здесь с ними, таскаюсь мимо них каждый день. И так в каждой приемной семье. Наверное, я отвратительный. Если бы было иначе, нашелся же бы хоть кто-то, кому удалось бы терпеть меня без ненависти?
А если отвратительные они?
Ну, это уже второй вопрос.
Зачем принимать в семью чужих детей, если точно знаете, что будете их ненавидеть? Видимо, есть причины, потому что опекуны эти… лучше мне замолчать. Тем более что до восемнадцати лет мне осталось три дня. Надо как-то пережить это время, и я буду свободен, получу койко-место в общежитии, найду самую простую работу.
Впрочем, зачем мне врать? Некоторых опекаемых подростков взрослые терпят, любят даже. Но это не про меня.
Почувствовав возможность свободы, лучше сказать, заметив, что если я веду себя идеально, всё равно придираются, я позволил себе немного расслабиться.
Получив в семнадцать лет аттестат за девятый класс с честными трояками, я присоединился к нескольким одноклассникам, которые меня терпели. Я помалкивал в их обществе, они молчали рядом со мной. Разговаривать не было принято. Не девчонки ж. Но это было хорошее молчание, не тягостное, объединяющее нас.
Все четверо были под опекой, как я. Никогда не думал, что они впустят меня в свою компанию. Это случилось пару месяцев назад. В тот день Максим, мой опекун, пришел к директору, я ждал у кабинета.
Не помнил за собой ничего серьезного, но всё равно было мерзко: внутри обрывалось, и сердце гадко тряслось.
Парни сидели между шкафом и секретаршей, их тоже зачем-то вызвал директор, они посматривали в мою сторону. Я стоял, сидеть не мог, пытался сжать пальцы, чтобы не дрожали. Парни, решив что-то для себя, обменялись несколькими словами, потом кивками.
