После той ночи, когда Яробор Живко имел близость с себе подобным, и на малеша в той теплоте, что дарила Айсулу, притушил тоску по Богам, он окончательно ощутил себя мужчиной. И потому наутро попросил у Волега Колояра и Тамир-агы разрешить ему жениться на девушке. Свадьбу, как таковую не стали играть, ибо поутру направились в путь, к которому заранее были готовы. Однако осударь и шаман, позволили Яробору и Айсулу наречь себя мужем и женой, прилюдно объявив их единым общим. А Тамир-агы, как и полагалось у кыызов, окурил молодых дымом с вновь разожженного костра, в который положил ветви можжевельника, тем самым скрепляя, окутывая их сердца и тела.
Айсулу была счастлива. И той радостью светились не только ее голубые глаза, но и светлая с легким отливом желтизны кожа лица. Возможно, она и ревновала бы своего мужа к апсарасам, каковые окружали их обоих, своей заботой, учили ее одаривать теплотой и нежностью господина, но данное чувство никогда не высказывала и не показывала, несомненно, находясь под воздействием беса.
Яробор Живко вспять, не долго радовался новым ощущениям, судя по всему, несколько отдалившись от людей за время пребывания на маковке подле Зиждителей. Впрочем, он оказался достаточно мягок и нежен с девочкой, проявляя к ней дотоль несвойственное ему беспокойное попеченье. Хотя почасту отвлекался, отстраняясь от всего происходящего в мощном желании узреть Першего, и это было не только его желание, но и желание Крушеца, все поколь влияющего на жизнь, мысли мальчика.
Одначе предпринятое Волегом Колояром, и, не без напутствия Кали-Даруги, поход в Дравидию, намеченный сразу после возвращения Яроборки, и увиденные новые места, красоты природы к каковым тот слыл не равнодушным, почасту отвлекали его от тоски и смури… Отвлекали не только плоть, но и лучицу. Отдаваясь токмо острой и вельми резкой слабостью в первой и пронзительным вздохом али стоном во второй.
Таким образом, в пути по новым, не хоженым, иным горным краям, потрясающим взор своей величественной мощью, прошел первый месяц после возвращения с маковки четвертой планеты. Кручина то приходящая, то наново отступающая давала возможность в мгновения затишья ощутить Яробору Живко собственную значимость как рао… мужа… человека… Понеже Волег Колояр теперь ни одного решения не принимал без согласования с ним. Как-то само собой, как и многое другое, совет ханов на котором всегда сообща принимали влекосилы и кыызы решения, отошел в небытие, и последнее слово оставалось за рао…
Хотя…
Хотя, точнее будет предположить, последнее слово оставалось за рани Темной Кали-Даругой. Которая нынче и принимала, предлагала, направляла все действия многочисленного народа Яробора Живко, где значились не только влекосилы, кыызы, но и кочевые племена тыряков, дотоль жившие в долине семи озер Алкен-жыз, а днесь также присоединившиеся к переселенцам. И еще раз своим уходом из обжитых мест, подтверждающие мысль, что коли Богам надо, человек становится в той надобности безоговорочной их игрушкой…марионеткой… безвольной крохой.
Яроборка еще будучи на маковке четвертой планеты просил Першего о излечении и возвращении конечностей Волегу Колояру и Бойдану Варяжко. Впрочем, старший Димург, как и Кали-Даруга сослались на то, что таковым излечением подле Богов занимаются лишь бесицы-трясавицы.
Трясца-не-всипуха и впрямь дюже поникшая, после отбытия Вежды с маковки (або достаточно сильно волновалась за своего Творца, опасаясь, что за проявленное им самовольство Родитель непременно его покарает), молча, выслушала просьбу мальчика. Засим, когда он смолк, бесица-трясавица протянув руку, провела тремя перстами по его лбу, словно проверяя, не мучаем ли тот ознобом, и слышимо выдохнув, ответила:
— Господин, плоть нарастить вельми долго. Тем паче неможно содеять на Земле, надобно будет доставить человеческую особь к нам на маковку, что вряд ли позволит Господь Перший. Да и стоит ли? Может проще вырастить новую, коли вам она так дорога, а воспоминания, чувственность всегда можно внести в кодировку. И вот вам идентично похожий оттиск человека.
— Чего? — встревожено переспросил юноша, и лицо его судорожно перекосилось.
Он резко дернулся в сторону стоящей подле демоницы, точно ища в ней защиты, а та моментально отреагировав, приобняла его за плечи. Весьма гневливо рани обдала черным сиянием своих двух очей, в которых на малость схоронилось золотые всплески света, бесицу-трясавицу и сердито проронила:
— Трясца-не-всипуха… Некумека ты бестолковая. Думай, что вообще сказываешь и кому. Глуподурое ты создание. Ежели бы не мой дражайший мальчик Господь Вежды, которому ты дорога и предана, давно б тебя за такую молвь испепелила.
Бесица-трясавица гулко хлюпнула ртом, або носа как такового не имела и единожды свесила вниз голову, руки, изогнув еще большей дугой свою спину. По-видимому, заинтересовавшись предложением господина на кое он и рани так неоднозначно откликнулись, она вновь вспомнила свою грусть и тревогу за Творца и тем самым потеряла всякое желание как к таковому существованию.
