Я вцепился в размокшее дерево одной рукой, а другой в чешуйчатую ногу Антона. Настя или чудовище что произрастало в ней, насадилась на меня своей пастью. Я начал задыхаться. Чёртово тело отзывалось, хотело, было довольно. Но мозги, те в которых остался разум, противились, молили меня оттолкнуть тварь. Сбросить с себя. Прекратить её прикосновения, какими бы приятными они не были. Жалкие мозги. Отравленные горячим мороком и бухлом, созданным не человеческой рукой и не по человеческим рецептам. В них была заложена установка, которую зовут совестью. Она то и билась в агонии, когда я сам глядел на эти чужеродные облики и сменял страх на восторг. Когда подавался вперёд навстречу Настиной пасти. Расслаблял мышцы под прикосновения хвостов и присосок. Таково было решение моего разума. Провалиться в ощущения плоти. Исключить из эфира все крики, удары и рычания, оставив только знакомую речь.
– Прости меня. – сказал Антон.
– Не совсем подходящий момент. – прошипел я готовый излиться в пасть монстра.
– Ты достаточно видел и пережил в свои года. Я должен был оградить тебя от этих знаний. Ты постоянно помогал мне и заботился…
– Не беда. Я не боюсь того, что вижу. Я просто не понимаю и это меня пугает. Но если хочешь помочь, скажи хоть название того создания, которому я сейчас кончу прямо в пасть.
– Настя жрица Гипербореи. Не открывай глаза. Просто получай удовольствие. И не двигайся с места, пока я не скажу.
Я молча кивнул. Кончик чужого хвоста щекотал мою шею. Я, кажется сдирал чешую с колена Антона, пока Настя, погружала в свою клыкастую зияющую расщелину на лице мою плоть. Я запустил пальцы в её волосы-жгутики и сделал как мне велели. Получал удовольствие.
Последний стоны стихли. Ветер распахнул двери, выгнал злоточащий пар, перевернул тазы с водой. Я не открывал глаз, мне запретили смотреть.
Я держался одной рукой за талию Насти, чтобы оставаться на месте. Другой я схватил Антона, скорее всего за хвост, потому, что он зашипел, не то как кошка, не то, как змея.
– Отпусти. – рявкнул он. Подошёл к распахнутым настиж и бьющимся от ветра дверям бани и гортано запел на каком-то жутком языке, походившим на животные звуки.
– Аахва. Аахва. Викрити. Йоджна. Энам ахам. Уттама.
Я смог разобрать только эти отдельные слова. Настя тоже порывалась к остальным, но Антон приказал ей остаться:
– Упанишады.
Подъямыши, что орудовали на оставленных нами объедках, и ведре с чье-то рвотой, противно скуля разбегались. В бане стало холодно, совсем как на улице. Я набрался смелости открыть глаза и оглядел пустую парилку. Настя, что должна была остаться со мной исчезла. Разгорячённое мокрое тело невероятно мерзло. За дверью раздавалась отвратительная какофония криков, рычания, чавканья, сюрпанья и незнакомой речи. Эта речь и этот язык был не похож ни на что. Когда говоришь с иностранцем или слышишь песню на чужом языке – тебе любопытно. Ты пытаешься наслаждаться мелодией, хоть и не понимаешь слов. Ты улавливаешь и сравниваешь фонетику, звуки. А если бы кто-то из вас услышал этот язык, то уверяю, вы впали в ступор. Вы бы не захотели никогда больше слышать ничего подобного. На таком языке не поют песен, не пишут книг и не говорят о любви. Он годиться лишь для призыва чего-то тёмного и злого из самых невероятных, неведомых и недоступных человеку глубин.
Холод сковывал тело, а вся моя одежда была снаружи. Я стал ломиться в дверь, но она была чем-то подпёрта с другой стороны. Я слышал их, а они, несомненно, слышали меня, но игнорировали. Я подхватил эмалированный таз и стал колотить им по деревянной двери. Мягкое и влажное дерево крошилось и расползалось от ударов. Я был уверен, что будь это обычная дверь в обычной бане, то я бы не сломал её. А здесь, после воздействия паров этой болотной болезной воды и паров, что впитали весь яд и скверну далёких измерений, она легко разбилась с пяти ударов. Я просунул руку в выдолбленное мной отверстие, скинул крючок со сничек, отбросил лом, которым подперли дверь и вышел на двор.
