Дорога упирается в ворота. Трава по ту сторону густая и высокая, я там бывал раньше. В дальнем углу две запозднившиеся лошади. Перелезаю через ворота и, едва дойдя до середины луга, падаю в траву, лежу не шевелясь на спине и гляжу в небо.
Небо свежее, продуваемое ветром, а голубизна уходит далеко, в вечность. Каждый раз здесь остро ощущаю себя живым. Хоть ненадолго все кажется до чрезвычайности простым. Единственное, что здесь важно, — продолжать жить.
У меня есть все, ничего мне не нужно... и в то же время нет ничего. И все нужно. А все — вот оно. Не знаю, как сказать точнее, но именно здесь меня не мучит неясность, хотя все равно ничего не ясно.
Перевернувшись, опускаю голову в траву и лежу так. Поднявшись, вижу: лошади стоят рядом, большие, рыжие, гладкие, и смотрят на меня.
В кармане начатая плитка шоколада. Раньше я пробовал им давать жевательную резинку и лимонную карамель. Но они любят сахар, ну и шоколад тоже.
Одна из лошадей стоит не шелохнется. Зато другая, с белой подпалиной на ноге, выступает вперед и забирает весь шоколад себе на сладкое.
Вокруг неподвижность. Будто нашло онемение, как бывает с затекшей ногой, только тут оно охватило всю землю.
Ласкаю лошадей, пока им это не надоедает и они не уходят снова в свой угол.
Отправляюсь назад, потому что в два нас могут собрать на очередной инструктаж.
Красотка по имени Августа
Августа продолжает писать мне. Молодчина. Значит, по-прежнему отличная девочка.
Она переписала мне слова нескольких песен. Я их не знаю и потому решил, что они скорей всего ее собственного сочинения. Прочел одну из них Томпсону, а он возьми да и спой ее мне, затем почти тут же ее пропел по радио Кросби.
Потом она еще дважды посылала слова этой же самой песни.
И вдруг присылает мне другие: «Почему я тебя люблю?»
Никаких комментариев на этот раз она не приложила. Одни только стихи, и понимай их как знаешь.
А я не знаю, как понимать. Она всегда меня чем-нибудь да озадачит.
Новый приказ
День вторжения отходит все дальше назад.
В час ночи по сигналу тревоги является Порада. Со всем снаряжением собираемся у самолетов, и тут вылет отменяют. А был слух, что полетим на Ганновер бомбить с шести тысяч плюс-минус пятьсот. Что, эти артисты-зенитчики устраивают над Ганновером во сто крат страшнее Шербура? Пролететь над городом на шести тысячах такое же безумие, как съехать на роликах с монумента Вашингтона, без шуток.
Как обычно, слухи у нас преувеличивают. Но система оповещения здесь весьма разветвленная, охватывает все — от ангара до сортира, поэтому всегда вроде все знаешь.
Сразу же после обеда громкоговорители разражаются сообщением: «Сегодня днем на наш аэродром прибывает группа высокопоставленных гостей. Форма одежды парадная до последующего распоряжения».
Тут прошел слух, что нагрянут наши четырехзвездные ребята: генерал Маршалл и генерал Арнольд с сопровождающими, генерал Дулитл и генерал Шпатц.
Понятно, если вся эта гвардия собирается, нам обязательно дадут вылет.
Далеко за полдень на дороге появляются «джипы», и дежурные по эскадрилье передают распоряжение отправляться по машинам.
Я уже почти оделся, когда вдруг Сэм объявляет, что я остаюсь.
— Летит Оутс, — говорит он. — Можешь отдыхать.
— Летит Оутс? — переспрашиваю. — Мне отдыхать?
— Его назначают первым,— поясняет Сэм. — Но ему надо сделать еще несколько боевых вылетов.
В другое время я бы нисколько не огорчился. Но сейчас мне хочется проехать на грузовике перед генералом Маршаллом, небрежно так помахать ему, будто ничего особенного, потом улыбнуться генералу Арнольду, бросить ему: «Эй-босс-как-тебе-мы?». К тому же над Францией на этот раз может быть для разнообразия чисто, и вдруг я бы увидел, к примеру, как француженка машет платочком.
Но они не берут меня.
— Жаль, — говорит Шарп.
— Знаешь, что посоветую, — выдаю я ему. — Попробуй-ка сбить с глубокой спирали.
И отправляюсь спать.
В половине восьмого просыпаюсь от ужасной мысли, что они могли- таки полететь на Ганновер на шести тысячах плюс-минус пятьсот.
Ужинать было уже поздно. Около восьми иду в корпус Красного Креста и целый час пью чай с вафлями и болтаю с Гретой.
Кто-то говорит, что эскадрильи должны вернуться в половине одиннадцатого. Но за это время они не успели бы обернуться из Ганновера, значит, все-таки послали на Францию, и я беру еще одну вафлю.
Но не успев еще и откусить от нее, вдруг соображаю, что совсем не важно, куда их послали, везде есть опасность. Когда случается что с самолетом, экипаж которого ты знаешь, на земле это невыносимый день.
Делать нечего, и я бреду к диспетчерской вышке, жду возвращения ребят.
«Санитарки» уже подкатили.
Ложусь на траву и смотрю, как густеет синева неба. И не подумаешь, что идет война, если бы не эти санитарные машины.
Тут вспомнился Шарп, каково ему сейчас в хвосте. Может быть, какой-нибудь «мессер» в этот миг затаился в темных тучах и поджидает его.
