Не ухожу сразу, стою над ней и мысленно переношусь на два года назад. Где-то там, позади, давным-давно, были и постель, и простыни, и одеяла, и лунный свет, и свежий ветер проникал сквозь открытое окно в мою комнату, а далеко от нее, через океан, кажется, уже тысячу лет назад бывали и смех, и мир, и любовь.
Окидываю взглядом подземелье.
Недолго здесь звучал смех маленькой девочки, которая не хотела никого разбудить в тоннеле, где со скрежетом проносились поезда, глубоко под землей, на которой свирепела война.
И есть здесь любовь. И она сильнее страха, сильнее смертельной усталости и запаха сгрудившегося множества людей.
Новый экипаж
Вернувшись из Лондона, узнаю, что теперь я в экипаже Грина.
Грина я почти не знаю. Он живет на втором этаже. Поселился там на месте одного парня, пропавшего в Швейцарии. Он стажировался вторым пилотом. И раньше у него никогда не было своего экипажа.
Столкнулись мы с ним во дворе дома.
— Кажется, меня вам подкинули? — говорю я.
— Скорее меня вам, — говорит он.
Улыбаемся.
Мне нравится его манера говорить. Узнаю от него кое-что о каждом из экипажа. Вечером у нас с ним небольшой разговор, из которого узнаю немного и о нем самом. Он жил на Филиппинах. Учился в каком-то ультрасовременном заведении под названием Дип Вэли, затем, как раз перед войной, сменил его на Станфорд, где занимался на подготовительном отделении медицинского.
— Наверное, все-таки вернусь туда, — замечает он.
Выходит, и для него нынешнее наше занятие не на всю жизнь. И чем раньше мы покончим с ним, тем лучше.
— Хорошо, что дали тебя, — вдруг заявляет он.
Что я могу на это сказать? Я просто сражен. Раньше никто этим не бывал доволен. Но Грин, мне кажется, на самом деле рад. Все-таки я не новичок какой-нибудь. У меня за спиной двадцать боевых вылетов.
— Ладно, — говорю я. — Может, нам повезет.
Тут мы пожимаем руки, так как ничего другого не приходит в голову.
Мне было страшно возвращаться, но теперь, после этого разговора, ничего. Все, что он сказал, мне по душе. Он как-то умеет говорить то, что нужно.
— Ладно, — продолжаю я. —Держись.
Затем иду в информационный отдел, чтобы посмотреть личные карточки членов экипажа.
Джон В. Грин, лейтенант из Туджанга, штат Калиффрния.
Прежний штурман Мартин Л. Бьюлон, из Нью-Йорка, до войны учился в университете.
Лейтенанта Симмерса я немного знаю. Он бомбардир (в мирное время был лейтенантом полиции). В Детройте у него жена.
Младший сержант Брэдли (Джилберт) — турельный стрелок из Пенсильвании, работал контролером на пивоваренном ваводе «Олд Ридинг».
Младший сержант Томас Ф. Макковей, юрист из Лоуренса, штат Массачусетс, в лучшие времена был железнодорожником.
Старший сержант Гарлин Л. Боссерт, стрелок; по словам Грина, образец выдержки и спокойствия в бою. До войны трудился на фабрике Гамильтона Бича в Касвилле, штат Висконсин.
Центральный стрелок Рой Г. Толберт одно время вкалывал механиком, затем стал служащим на хлопчатобумажной фабрике в Гринвуде, Южная Каролина.
Старший сержант Ирвин Э. Мок — хвостовой стрелок, а под настроение и техник. До армии работал у Дугласа, родом из Хобарта, Оклахома; по мнению Грина, лучшего стрелка не сыскать.
Из анкет много не узнаешь. Да я и не стремился, надо было просто хоть имена выяснить тех, с кем предстоит лететь на задание. Но стоило мне выйти за порог, как я уже забываю, кто есть кто.
Мок — хвостовой... Брэдли — центральный... нет, турельный; нет, Толберт — турельный... нет...
Под конец уверен только, что по левую сторону будет Грин, по правую я, и кто знает, может, все пойдет нормально.
Образование
Наш первый налет на Мюнхен.
Чищу спокойно зубы, тут входит Порада и объявляет приказ.
Полет туда и обратно занимает десять часов.
Сплошная облачность, значит, не откроется нам ни виноградный край, ни Рейн, ни снег на Юнгфрау — в общем, ничего, что есть в этом мире, кроме неба и солнца над облачным покровом.
Домой возвращаются почти все «крепости». Несколько взорвалось. Пара «либерейторов», вывалившись из облаков, попалась шнырявшим там «фокке-вульфам».
Только по зенитным разрывам понимал, что мы над Мюнхеном. Между нами и остальным миром — дымящееся блюдо облаков.
— Уверены, что мы бомбили Мюнхен? — вопрошает Мок по пути домой.
— Ну ты даешь! А что же еще? — откликается Симмерс. — Откуда же по нас били зенитки, с Кони-Айленда, что ли?
— Вот это забавно! — задумчиво изумляется Мок. — Вернее, ужасно.
Когда наше бесконечное возвращение в Англию кончается и самолет поставлен на стоянку, Грин присаживается со мной на минутку, чтобы обсудить сегодняшнее. Да, не так уж плохо. Долгий был день, но прошел нехудо. Работалось нормально. Грин, подмигнув, улыбается.
Когда нас везут к складу амуниции, ложусь на пол грузовика и почти засыпаю.
На разборе полета случайно встречаю одного парня, бомбонаводчика, который говорит, что знает одно место по Кембриджскому шоссе, где продают клубнику.
— Представляешь, клубника! — заманивает он. — Огромная, красная! Поехали!
