Свежая клубника — это что-то невероятное, немыслимое, как молочный коктейль, или Солнечная долина, или катание на волнах на побережье близ Ла-Холья.
Но мы и вправду находим место, где растет клубника, отыскиваем парня, который ею торгует, и уговариваем продать нам. Он готов, но только по четыре фунта каждому.
На обратном пути нам попадается школа, где во дворе несколько малышей играют в «спитфайров» и «мессершмиттов».
— Давай дадим им немного клубники, — предлагает Пит.
Мы останавливаемся и подзываем детей.
— Эй, хотите клубники?
Четверо подбегают: три мальчика и девочка, а одна кроха осталась, прячась за дерево. У них грязные руки и колени, волосы у всех светлые.
Первым берет мальчик, но самую маленькую и зеленую.
— Возьми большую, — говорю я. — Да бери целую пригоршню.
— Давай, малыш, — подбадривает его Пит. — Бери на весь день.
Им неловко, но каждый захватывает полную пригоршню ягод, застенчиво хихикая и глядя под ноги.
— Возьмите и для той маленькой леди за деревом, — говорит Пит.
Они не заставляют себя долго упрашивать и затем бегом пускаются к школьной лестнице, усаживаются там, давясь смехом и запихивая клубнику в рот.
Еще раз окидываю взглядом школу. Вся Англия вокруг покрыта зеленью, а школьный пыльный двор — бетоном. Вся Англия полна мягкой и спокойной прелести, школа же удручающе неприглядна и уныла.
Проехав с милю, мы оказываемся у теннистой аллеи старых деревьев, ведущей к большому загородному замку в доброй миле отсюда.
— Давай тут остановимся и прикончим клубнику, — предлагает Пит.
Прислонив велосипеды к ограде, проходим через незапертые ворота и хлопаемся под первым же раскидистым деревом.
Солнце, дробясь, проникает сквозь листву, от травы исходит свежий сладковатый запах, и на минуту охватывает успокоение и мир нисходит на меня.
Но прислушаюсь, и в меня проникает гул самолетов. Даже не глядя знаю, что это истребители возвращаются, может быть, после обстрела дорог под Парижем. Затем в вышине появляется группа «галифаксов», тянущих за собой бомбы-планеры; мы с Питом провожаем их взглядом на Шербур.
— Ты вспоминаешь школу? — спрашивает вдруг Пит.
Я киваю. Она мне как раз только что вспомнилась. Видно, та школа у дороги на нас обоих подействовала.
Таких школ в Америке тысячи, они натыканы повсюду, маленькие, обшарпанные, отслужившие свое, нечто чужеродное всему окружающему.
Но я ходил в другую... Ничего похожего на это английское подобие американских начальных школ...
Я прошел все ступени государственного обучения в Денвере, оно, считалось, ведется по наипоследнейшему слову педагогики.
Денверскую школу политика не очень волновала. Учителям платили исправно, и здание и оборудование были на уровне. Конечно, в старых районах города школы были довольно обветшалые, но когда вырастал новый район, то обычно там появлялась впридачу и новая школа.
Первые годы учебы я провел в Вашингтон-парке. Начал там с подготовишки и прошел весь путь до шестого класса. Меня научили читать и писать, складывать и вычитать, производить деление длиннющих чисел.
В первом классе я хорошо запомнил мисс Вуд. Однажды она устроила мне взбучку просто так, а моей маме сказала, что я, наверное, умственно отсталый.
Мама взялась за меня так, что овладение знаниями пошло у меня в темпе.
Потом была некая мисс Крайсленгер, в третьем классе она учинила мне разнос, потому что я рассмеялся, когда у одной малышки ветер вздул юбку, показав трусики. Она заставила меня извиниться перед этой девочкой.
Учила нас еще мисс Майерс, у которой был пунктик — скворечники, и она всех заставляла их строить. А мисс Ликти (или что-то в этом роде) заявлялась к нам в душевую, где мы устраивали катание на животах, и, постояв там некоторое время, приказывала прекратить, потому что мы слишком шумим.
Учила нас и некая миссис Пейкель, как-то она продержала меня весь день в школе за то, что я обозвал одного мальчишку вруном. Она заявила, что я не достоин быть младшим бойскаутом и что меня должен жечь форменный галстук; по ее выходило, будто все, кто произносит слово «врун», прямиком попадут в ад.
В шестом занятия у нас начинались всегда следующим образом: миссис Пейкель поднимала весь класс, и мы должны были произносить стихотворение, начинавшееся словами: «Мощь и бодрость, напор и живость», а дальше больше, все в том же духе.
Но мое отношение к учебе в Вашингтон-парке неоднозначно. Оглядываясь назад, я с одобрением думаю почти обо всем, что там происходило. Наверное, это была все же лучшая для меня школа. Там учили детей читать и писать, чтить отца с матерью, отдавать честь флагу и чистить зубы. Всем детям делали прививки, а самых тощих подкармливали по утрам молоком и хлебцами. Весной организовывали фестивали, где каждая школа устраивала свой концерт, а на рождество всегда пели гимны.
