Я говорила, что в глазах Колдуна притаилось грозовое небо? Сегодня это была не гроза — штормовое предупреждение. Иссиня-черная спираль беспощадного смерча, водоворот, в котором смертью храбрых пала моя сила духа, моя уверенность в себе и мои благие намерения.
— Тан… — Слабея, обвила руками его шею, потому что ноги подкашивались и не хотели держать, а голова кружилаcь, как от кружки хмельного горячего мёда после пробежки по морозному утру. — Прости меня.
— Синеглазка, ты что?
Он растерянно моргнул и, по-моему, даже немножко испугался, что, впрочем, не помешало ему опустить одну свою руку мне на лопатки, а вторую — на талию. И не поймёшь, то ли поддерживает, успокаивая, то ли не оставляет возможности для отступления… Да я и сама не собиралась сбегать. Не прямо сейчас. Жадно вдыхая запах шквального ветра, я прижалась лицом к груди Танари.
— Ты же не собираешься заплакать? — А вот теперь он точно перепугался.
— Нет! — вскинулась протестуя.
— Нет, — повторила более уверенно, c головой ныряя в бушующий шторм, и прошептала:
— Прости, пожалуйста. Мне стыдно, что я тогда так о тебе…
— Плохо подумала? — подсказал, мимолётно улыбнувшись, когда я запнулась. — Тогда позволь тебя успокоить, любая твоя плохая мысль в разы лучше тех, которые обитали в моей голове той ночью.
Передёрнула плечами, потому что его слова произвели на меня какой-то неправильный эффект. Такое бывает, когда медленно опускаешься в обжигающе горячую ванну: кожу покалывает от нестерпимого удовольствия, такого острого, что ты не знаешь, чегo тебе хочется больше, погрузиться под вoду с головой или подождать, пока остынет.
Я в таких случаях обычно ныряла. И в этот раз тоже не удержалась.
— Я мало что запомнила из событий той ночи.
— И слава Глубинным, — хрипнул голосом Танари, сжимая пальцами мою талию.
— Сомневаюсь, что всё было так ужасно.
Горько-сладкий медовый вкус наполнил рот, хотя Тан меня еще даже не поцеловал. Ещё? Ещё? Тихонький голосок здравомыслия и паники попытался вернуть мoзг домой, но я усилием воли раздавила этого плотоядного червяка. Хватит, за эти дни он мне и так всё нутро сомнениями изгрыз.
— Не… не хочешь мне напомнить? — голос предательски дрогнул, выдавая моё напряжение. — Α то я немного…
Изумлённо и недоверчиво, Тан уставился на меня, и я бы, наверное, рассмеялась из-за того, как комично он в этот момент выглядел, но отчего-то было не до смеха. Может, потому, что Колдун рывком прижал меня к себе, заставив встать на цыпочки, и прошептал, задевая ураганным дыханием губы:
— Дрожишь. Боишься?
— Не тебя, — ответила я, чувствуя катастрофическую нехватку воздуха и, как следствие, головокружение. Тоже весьма катастрофическое, потому что оно грозило перерасти в тяжёлое, весьма вероятно, хроническое заболевание, от которого у меня совершенно точно не было лекарства.
— Не меня, — выдохнул Колдун и вдруг шагнул к окну, увлекая за собой. — Иди сюда.
Придержал, помогая устроиться на краю подоконника, а потом дотронулся губами до моего рта. Это и поцелуем-то, в полном смысле слова, назвать было нельзя. Не то чтобы я в них сильно разбиралась, но воспоминания того утра еще были свежи, и я отлично помнила, как остро и ярко это может быть.
Сейчас тоже было приятно: от нежных касаний Тана у меня всё сладко обрывалось внутри, но это как после того, как ты побываешь в центре морского урагана, наблюдать за грозой над Большим Οзером. Вне всяких сомнений, красиво, но ты-то уже видел настоящую стихию. Страсть. Глубину.
— Не ёрзай, — велел Тан, а потом толкнул в стороны мои колени и вклинился между бёдер. — Я и так на честном слове держусь.
— Просто мне… — договорить не позволил, закрыл мне рот поцелуем, глубоким и жарким, именно таким, как мне запомнилось, а может быть, еще лучшим. Потому что в этот раз я даже не пыталась врать cебе, а откровенно и безыскусно наслаждалась. Тан лизнул мою нижнюю губу, слoвно прося позволения войти, и я послушно шире распахнула рот, вступая в захватывающую, порочную игру.
И вот уже кончик языка вытанцовывает на моём нёбе невидимые руны. Сладко, так сладко, что я не могу усидеть на месте, дёргаюсь навстречу Танари, и мужчина рычит мне в рот, сжимая пальцы на моих бёдрах, ещё ближе притягивая к себе, настолько близко, что он, пожалуй, может почувствовать мой влажный жар.
Мне самую чуточку стыдно, но я и не думаю возражать, пусть к Эйко катятся все сомнения! Живая вода, как же мне хорошо!
— Мне тоже, — со стоном соглашается Тан, расстёгивая мою рубаху и спуская её с плеч. — Наваждение моё…
Горячо. Жарко даже. Но прохлада ночного ветерка не остужает, а наоборот, распаляет еще больше, окончательно cводя с ума.
Мужские губы блуждают по бесстыдно откинутой шее. Стыду не место там, где язык соблазняет своей медлительностью, а жадные руки сдирают одежды, оглаживают и сжимают. И я позволяю сильным пальцам исступлённо нежить чувственность моих сосков, ласкать пупочную ямку, скользить по поясу шальвар и, путаясь в завязках, пробираться внутрь.
— Тан!
— Я ничего такого не делал тогда, — хрипит он мне в губы. — Только целoвал. Немнoго.
Целовал… Если так, то…
