Через пару часов Алика увели, и я остался один.
Спустя некоторое время лампочка в стальном каркасе над дверью потускнела – это означало приход ночи. Я забрался с головой под одеяло, достал из свертка маленький диктофон и включил его. До утра оставалась вечность, и я мог спокойно собраться с мыслями. Я записал историю всей нашей с Катенькой жизни. Когда-то, еще подростком, я пробовал себя в литературе. Но не получилось. Кажется, я говорил об этом в самом начале. И диктофонная запись будет моим творением, единственным и последним. Может быть, нескладным, но жестким и правдивым. Сестренке не случилось стать писательницей, и я посвящаю мой рассказ ей, Катюше. Дайте прослушать запись Куприну. Я не смогу увидеть выражение его лица, когда он узнает, что все произошло из-за него. Но я способен это представить, уже сейчас. У меня тоже хорошее воображение. Помни, Куприн, помни добрую наивную девочку, которую ты убил!
Жалею ли я, что не смог закончить все так, как планировал? Я долго думал и пришел к выводу: вышло даже лучше. Писатель теперь обречен всю оставшуюся жизнь видеть отражение своих мук в глазах жены.
Тем, кто так жаждет суда надо мной, я говорю: мне нет никакого дела до вашего представления о справедливости. Все, что случилось, вас не касается. Это дело между мной и Куприным.
Здесь нет часов и окон. Но я чувствую рассвет. Пора заканчивать. Жаль, что пришлось подставить Алика, наверное, теперь им займутся. Но он выкрутится. Впрочем, это неважно. Вместе с диктофоном мне передали, как я и просил, ампулу с цианидом. Не знаю, действительно ли в ней этот препарат; никаких меток на стекле не вижу, но надеюсь, что меня не обманули. Я ухожу по своей воле, избегнув так называемого суда, и этот факт тоже будет мучить Куприна.
Я ухожу с мыслями о маме и Катеньке. И если существует за пределами этого мира высшая справедливость, не извращенная и не искаженная религиозной и человеческой моралью, я буду надеяться на нее…
Запись кончилась. Куприн долго не отрывал взгляд от диктофона, надеясь услышать еще хоть слово. Потом закрыл лицо руками и застонал.
Отворилась дверь. Вошел следователь Гришин. Сел за стол, налил из графина воды, протянул стакан писателю.
– Вот такие дела, Антон Алексеевич, – вздохнул он, убирая диктофон в ящик. – Вы правильно сделали, что приехали без супруги. Такое услышать – не каждый взрослый мужик выдержит.
Руки Антона дрожали, он поставил стакан.
– Скажите, этот Володя… он действительно покончил с собой?
– Да, – кивнул следователь. – В ампуле был цианид, – голос его стал жестким. – По этому факту уже ведется внутреннее расследование, все виновные будут установлены и привлечены к ответственности.
Антон растерянно смотрел на Гришина.
– Что же нам теперь делать? – тихо спросил он.
Следователь сжал губы и взглянул писателю в глаза.
– Я не знаю, не знаю, Антон Алексеевич! Я сейчас не как следователь, а просто как человек говорю: нужно жить, перебороть, победить это горе. Понимаю: советы такие давать легко. Но единственное, что я могу вам обещать точно – это по окончании следствия ознакомить вас с материалами дела.
Выйдя из прокуратуры, Куприн сел в машину и опустил голову на руль. Так он сидел и когда наступили сумерки, и когда высоко в небе поднялась полная весенняя луна.
Утром возле дома было шумно. Мальчишки и девчонки в цветных потрепанных курточках с визгом играли в догонялки, бегая вокруг пустого бассейна по молодой траве. На террасе, за дальней колонной, парочка постарше тайком курила, оглядываясь по сторонам: парень с девушкой передавали сигарету друг другу, пряча ее в ладонях.
– Атас, Булка идет, – сказал парень и раздавил окурок ботинком. Они спрыгнули с веранды на газон и, не спеша, направились к детворе у бассейна.
Из двери вышли трое: Куприн с женой и низенькая полноватая женщина с простым добрым лицом. Она сильно волновалась.
– Я не знаю, что сказать вам напоследок, Антон Алексеевич, Елена Александровна! Только еще раз спасибо, спасибо и спасибо! – она взяла руки Куприных в свои ладони и прижала их к груди. Заплакала.
– Ну, полно вам, полно, Ангелина Сергеевна, – улыбнулся Антон. – Все хорошо, живите, воспитывайте детишек, вон, как им хорошо здесь, привольно, – он кивнул в сторону ребятни.
Ангелина Сергеевна смахнула слезы.
– Мы обязательно прикрепим на стену благодарственную доску с вашими именами! Если бы не вы – расформировали бы наш старенький детский дом, кого куда.
– Теперь эта ваша собственность, ваш детский дом, и пусть чиновники только посмеют сунуться сюда! – Елена погрозила кулаком в воздухе и обняла женщину.
Та засуетилась.
– Я позову деток попрощаться с вами!
Антон предупредительно поднял руку.
– Нет, нет, давайте без официоза. Пусть играют. Мы же не навсегда исчезаем, будем изредка навещать вас. Остальных когда привезете?
– Завтра же! Там все уже на ушах стоят от радости, – улыбнулась Ангелина Сергеевна.
Вышли за ворота.
Куприны попрощались с директором нового детского дома и сели в машину.
