Конечно, для такого дяди как не побелить потолки!
– Врет он, – сказала Лида, не выдержав. – Никто к ним не едет.
Сказала и поспешно отступила, боясь получить затрещину. Но Васька на этот раз не дал ей затрещины. Даже не сказал «дура» – просто удалился, помахивая плетеной сумкой, в которой лежал мешочек для мела.
А Лида осталась на месте, как оплеванная.
…Побелили потолки и наклеили новые обои. Васька мазал куски обоев клеем и подавал матери, а она наклеивала. Ребята заглядывали из сеней – в комнаты Васька не велел входить.
– Вы мне все тут перепутаете, – сказал он.
Потом Васькина мама вымыла пол и постлала половики. Они с Васькой ходили по половикам, на пол не ступали.
– Моряки обожают чистоту, – сказала Васькина мать.
Будильник перенесли в заднюю комнату, где будет спать дядя.
– Моряки все по часам делают, – сказала Васькина мать.
Дядю ждали с нетерпением. Если на Дальнюю сворачивала машина, все замирали – не дядя ли едет со станции. Но машина проезжала, а дяди не было, и Лида радовалась. У нее бывали свои какие-то радости, недоступные для других.
По вечерам, придя с работы и управившись по хозяйству, Васькина мать выходила за калитку похвалить соседкам своего брата, капитана. А ребята, держась в сторонке, слушали.
– Сейчас он на курорте, – рассказывала Васькина мать. – Поправляет свое здоровье. Сердце неважное. Путевку ему дали, конечно, в самый лучший санаторий. А после лечения заедет к нам.
– Как он пел когда-то! – говорила она дальше. – Как он исполнял в клубе «Куда, куда вы удалились» – лучше Козловского! Теперь, конечно, располнел, и одышка, и в семье бог знает что делается, не очень-то запоешь.
Она понижала голос и рассказывала что-то по секрету от ребят.
– И все девочки, – говорила она. – Одна блондинка, другая брюнетка, третья рыженькая. На Костю только старшая похожа. А он плавает и переживает. Везет ей на девочек. Девочек хоть десятеро будь, их легче воспитать, чем одного мальчишку.
Соседки оглядывались на Ваську.
– Пусть, как брат, посоветует что-нибудь, – продолжала Васькина мать. – Вынесет свою мужскую резолюцию. Я уже ненормальная стала.
– С мальчишками намучаешься, – вздыхала Женькина тетка, – пока поставишь на ноги.
– Смотря какие мальчишки, – возражала тетя Паша. – Наш, например, страшно нежный.
– Это пока он маленький, – отвечала Васькина мать. – Маленькие они все нежные. А подрастет – и тоже начнет себя выявлять.
Дядя-капитан приехал ночью – утром ребята заглянули в Васькин сад, а там дядя стоит на дорожке, весь в снежно-белом, как на карточке, белый китель, белые брюки со складкой, белые туфли, на кителе золото; стоит, заложив руки за спину, и говорит мягким, немножко в нос, чуть-чуть задыхающимся голосом:
– До чего же пре-лестно! Какая благодать! После тропиков отдыхаешь душой. Как ты счастлива, Поля, что живешь в таком дивном месте.
Васькина мать говорит:
– Да, у нас ничего.
– Ах, скворечник! – томно вскрикнул дядя. – Скворечник на березе! Поля, ты помнишь нашу хрестоматию, там точно такая была картинка – береза со скворечником!
– Скворечник Вася повесил, – сказала Васькина мать.
– Пре-лестный мальчик! – сказал дядя.
Васька был тут же, умытый и скромный, без кепки, причесанный, как на Первое мая.
– Идем завтракать, – сказала Васькина мать.
– Я хочу дышать этим воздухом! – возразил дядя. Но Васькина мать увела его. Он взошел на крыльцо, большой, как белая башня с золотом, и скрылся в доме. Он был толстый и прекрасный, с добрым лицом, с двойным подбородком. Лицо было загорелое, а лоб белый, ровной чертой белизна отделялась от загара… А Васька подошел к забору, между палками которого смотрели, прижавшись, Сережа и Шурик.
– Ну, – спросил он милостиво, – чего вам, малыши?
Но они только сопели.
– Он мне часы привез, – сказал Васька. Да, на левой руке у него были часы, настоящие часы с ремешком! Подняв руку, он послушал, как они тикают, и покрутил винтик…
– А нам можно к тебе? – спросил Сережа.
– Ну, зайдите, – разрешил Васька. – Только чтоб тихо. А когда он ляжет отдыхать и когда родственники придут, то геть без разговоров. У нас будет семейный совет.
– Какой семейный совет? – спросил Сережа.
– Будут совещаться, чего со мной делать, – объяснил Васька.
Он ушел в дом, и ребята вошли туда, безмолвные, и стали у порога.
Дядя-капитан намазал маслом ломтик хлеба, вставил в рюмку вареное яйцо, разбил его ложечкой, осторожно снял верхушку скорлупы и посолил. Соль он взял из солонки на самый кончик ножа. Чего-то ему не хватало, он озирался, его светлые брови изобразили страданье. Наконец он спросил своим нежным голосом, деликатно:
– Поля, извини, нельзя ли салфетку?
Васькина мать заметалась и дала ему чистое полотенце. Он поблагодарил, положил полотенце на колени и стал есть. Он откусывал маленькие кусочки хлеба, и почти совсем не было заметно, как он жует и глотает. А Васька насупился, на его лице выразились разные чувства: ему было неприятно, что у них в доме не нашлось салфетки, и в то же время он гордился своим воспитанным дядей, который без салфетки не может позавтракать.
