– Елизавета Андреевна, – сказала актриса как могла почтительней и мягче, – я к вам собиралась. Так хотелось повидаться. Я так рада, что вам тоже захотелось и вы пришли.
Она достала из чемодана подарки. Елизавета Андреевна была тронута, но сказала:
– А все-таки первая твоя цель была более высокая. Быть артисткой – далеко не то, что преподавать литературу. Согласись.
И не выдержала, спросила:
– Ты замужем?
Потом стала говорить о Гале.
– У нее нет жизненной цели, меня это очень беспокоит. И, не имея цели, хочет ехать поступать в институт. И сама не знает в какой.
– А что, здесь сидеть? – спросила Галя. Голос у нее был низкий, глуховатый.
– Смотря зачем здесь сидеть. Посмотри на Соню.
– Чего мне смотреть на Соню.
– На кого же смотреть, если не на Соню? Соня поступила патриотично: окончила школу и осталась в колхозе. Соня поступила как советский человек.
– А кто в институт поступает – не советский?
– Ты мне скажи, в какой институт ты хочешь? Какая у тебя цель? А раз нет цели, работай в колхозе.
– Что ж, значит, в колхозе тем работать, у кого цели нет?.. Соня эту работу любит, а я не люблю.
– Работу надо любить всякую. Нехорошо так говорить. Получается, что ты колхоз не любишь.
– Что ж мне – говорить, что люблю, когда не люблю?
Они толкли эту воду в ступе упрямо, ни одна не хотела первой выйти из нелепого спора.
– Зато Соня – знатный человек.
– А я не хочу быть знатной.
– А чего ты хочешь?
– Я не знаю.
– Тогда слушай, что я говорю. Вот и мать не хочет, чтоб ты уезжала.
Мачеха вдруг зашевелилась.
– Да я почем знаю, – сказала она. – Хочет – пускай едет, мне что.
Красные огоньки тревожно задрожали возле ее щек.
Елизавета Андреевна поднялась с достоинством.
– Ну хорошо, – сказала она, – в конце концов впереди еще целый учебный год. Мы еще об этом поговорим.
Актриса вышла проводить ее.
– Не знаю, что с ними делать, – говорила Елизавета Андреевна, идя через двор. – Району нужны рабочие руки, и они разбегаются. Ты должна на нее повлиять, как старшая сестра.
– Я помню, – сказала актриса, – как вы горячо меня поддерживали, когда я решила ехать в Москву.
– Ну да. Ты очень была способная. И потом в те годы экономика района…
– А Галя неспособная?
– Менее способная. У нее по математике тройки.
– Как узнать заранее, Елизавета Андреевна, кто на что способен. По математике тройки, а вдруг там что-то такое вызревает… А вообще девчатам в здешних местах приходилось трудно, не знаю, как сейчас.
Елизавета Андреевна озабоченно нахмурилась:
– Да и сейчас. Кто не хочет работать в колхозе, тем у нас плохо. Санатории на зиму сокращают штат. Пансионат то же самое. В магазинах, на почте – какие у нас учреждения? – все укомплектовано, люди держатся за свою работу руками и ногами… Ходят девчонки со средним образованием неприкаянные, злые. А мы их каждый год выпускаем еще, еще…
Их догоняла Галя. Они простились.
– Ты же в школу зайдешь, посмотришь, какие у нас перемены? Мы физкультурный зал оборудовали!
– Непременно зайду, Елизавета Андреевна.
Те, кто после войны заселил этот край, устроили кладбище для своих мертвых высоко на склоне, обращенном к западу. Солнце, сойдя с зенита, до вечера светило на пирамидки и кресты, торжественно вознесенные над поселениями живых.
Пирамидок и крестов было не много. Мало кто здесь умер за двадцать лет. Люди переселялись сюда в большинстве здоровые, нестарые, и климат их встретил благодатный.
Давно не было дождя, трава на горе сгорела, могильные холмики были изрезаны трещинами.
Актриса упала на землю, охватила холмик руками, прильнула к нему головой. Ей казалось, что у нее разорвется сердце, и в то же время ощутила облегчение, успокоение, будто эта могила долго ждала, пока она придет, и вот дождалась.
Она лежала, без слов прося у могилы прощения, а солнце, спускаясь к закату, палило ей щеку, а земля под ней была вся горячая.
Поцеловала эту землю, поднялась, стряхнула с себя пыль и былинки. Галя стояла поодаль, покусывая сорванный стебелек. Помолчали, потом актриса сказала:
– Надо будет покрасить пирамидку.
– От солнца облупилось, – сказала Галя. – Пройдут дожди, я опять покрашу.
– Жаль, что цветы нельзя посадить.
– Весной тюльпаны цветут, – сказала Галя, – по всей горе.
– Да! – сказала актриса. – Красные! Я помню!
Она медленно пошла по тропинке, Галя рядом.
– Он был добрей и чище всех людей на свете, – сказала актриса. – Очень он мучился?
– Да нет, не очень. Только выпьет когда.
– Зачем же ему давали!
– Мама не давала. Он потихоньку пил. У соседей трешку займет и пьет.
– За это нельзя судить сурово, – сказала актриса. – Это болезнь, от нее лечат, и не все вылечиваются.
– Очень плакал, как на операцию ложился.
– Боже мой!
– Ничего, говорит, я в жизни не сделал, ничего и никому.
– Ах, неправда! Он воевал, потерял ногу…
– Ничего, говорит, не дал, кроме ноги. Смеется, а у самого слезы текут.
– Боже мой! – повторила актриса и сама облилась слезами. Остановилась и плакала долго, сморкаясь.
