— Ты совсѣмъ у меня дурочка, — сказалъ ей отецъ, — развѣ будетъ лучше, когда Знаменское купятъ чужіе люди, пойдутъ здѣсь все ломать и на свой салтыкъ передѣлывать, а ты будешь глядѣть и всякій день казниться. Вдобавокъ, лѣтомъ куда ты пригласишь Боръ-Раменскихъ? Къ намъ? они не поѣдутъ, какъ не ѣдутъ теперь въ нашъ московскій домъ. А если Знаменское будетъ твое и будетъ стоять пустое, ихъ упросить будетъ можно, а Серафимѣ Павловнѣ теперь и говорить не надо, что оно продано.
— Это ужасно! Ужасно! закричала Соня.
— Что ужасно? спросилъ ее отецъ.
— Что Знаменское мое, будто я его отняла у нихъ!
— А лучше, чтобы оно принадлежало чужимъ людямъ? Какъ хочешь! Будь по-твоему! За него Расторгуевъ даетъ 100 тысячъ. Онъ купитъ его, рощи срубитъ, оранжереи уничтожитъ, въ домѣ все распродастъ.
— Ахъ, нѣтъ! Нѣтъ, папа! Но нельзя ли сохранить его для нихъ? воскликнула Соня.
— Невозможно, — вступилась Зинаида Павловна: — они не въ состояніи имѣть роскошную подмосковную, притомъ отецъ твой, какъ истинный другъ, ничего имъ не скажетъ, но заплатитъ за Знаменское дороже, чѣмъ оно стóитъ. Такъ ли, другъ мой? Вѣдь ты въ состояніи это сдѣлать?
— Конечно. Если его продадутъ съ молотка, оно пойдетъ за безцѣнокъ, а я куплю его, какъ сосѣдъ, т.-е. дамъ вдвое. Для тебя, милая моя дочка… а ты владѣй Знаменскимъ и отца поминай, какъ онъ любилъ тебя.
Соня бросилась отцу на шею и покрыла его лицо, его руки нѣжнѣйшими поцѣлуями и горькими слезами.
— Глаша уѣхала въ Москву съ братомъ, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ, — она теперь заберетъ такую волю, что бѣдная Серафима Павловна сдѣлается послѣдней спицей въ этой колесницѣ безъ вождя.
— Ну, нѣтъ, — сказала Зинаида Львовна, — Сережа не дастъ мать въ обиду. Онъ надъ ней будетъ стоятъ, какъ часовой на часахъ, и будетъ беречь ее, какъ сокровище неоцѣненное, да и сестру направитъ. По-моему, очень умно, что онъ взялъ ее съ собою искать квартиру. Глаша, увѣрившись, что онъ не имѣетъ желанія управлять ею и домомъ, станетъ помогать ему. Съ его стороны это очень тонко и ловко.
— Ахъ, мама! сказала Соня, — и не тонко и не ловко, а просто у Сережи такое доброе, чувствительное сердце, что онъ все угадываетъ и такъ поступаетъ, какъ лучше. Это у него даръ. Я не знаю, кто добрѣе Сережи! Развѣ только братъ его, милый Ваня!
— А я знаю, кто добрѣе, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ, собираясь уходить: — моя дѣвочка добрѣе Сережи.
— Полно, пожалуйста, совсѣмъ ты ее избалуешь.
— Я ужъ это слышу давно, но до сихъ поръ незамѣтно, чтобы она была избалована.
И Ракитинъ вышелъ, улыбаясь, а мать и дочь остались вмѣстѣ и долго говорили о томъ, чтò и какъ сдѣлать, чтобы облегчить участь столь милыхъ и столь несчастныхъ друзей своихъ, Боръ-Раменскихъ.
На другой день Глаша и Сережа возвратились; они нашли квартиру совершенно подходящею и по цѣнѣ очень незначительной, и потому, что домикъ стоялъ на дворѣ и былъ особнякъ. Одно только очень не понравилось Сонѣ и Зинаидѣ Львовнѣ, — онъ находился за Москвой рѣкой, за Каменнымъ мостомъ.
— Даль какая! воскликнула Соня.
— И глушь какая, — сказала Зинаида Львовна.
— Совсѣмъ не даль. Вашъ домъ на Знаменкѣ — это рукой подать до Каменнаго моста. А наша квартира близехонько отъ моста, въ переулкѣ.
— Оно, пожалуй, и не такъ близко, — сказала Глаша, — но зато дешево и всѣмъ есть помѣщеніе. У мамы двѣ комнаты на солнцѣ; моя комната, комната Вѣры тоже хорошія, ну и каморка, въ родѣ чулана, для Сережи совсѣмъ подъ лѣстницей, но онъ самъ выбралъ, говоритъ — ему и это хорошо, въ сторонѣ и уютно. Потомъ дѣвичья, комната няни, службы, кухня… даже конюшня на два стойла, безъ лошадей, конечно.
Глаша засмѣялась, но на глазахъ ея стояли слезы.
Послѣ обѣда Таня пришла въ Иртышевку и прошла прямо въ комнату Глаши. Она нашла ее сидящею съ сестрою; лицо Вѣры пылало, а глаза Глаши были красны отъ слезъ. Таня, конечно, замѣтила это, но не хотѣла показать, что видитъ, и, расцѣловавшись съ сестрами, сказала бодрымъ, почти веселымъ голосомъ:
— Я ужъ съ утра знаю, что ты воротилась, но не могла прійти, — дома было много дѣла, а вотъ теперь управилась и пришла. Ну, что? Какъ съѣздила, успѣшно ли?
— И какое это у тебя дѣло, — сказала Глаша полупечально, полусердито. — Ждала я тебя все утро, такъ и не дождалась, сидѣла здѣсь сперва одна, а ужъ не со скуки, какъ прежде, а съ тоски да съ горя пропадала. Потомъ пришла Вѣра, но не на радость!
— Не могла я прійти прежде, какъ ни рвалась къ тебѣ, — отвѣчала Таня. — Надо было починить бѣлье, сходить на кухню.
— Но у васъ кухарка, вѣдь не сама же ты стряпаешь?
— Не сама, но указываю, присматриваю: вѣдь на мнѣ одной лежитъ хозяйство; если я не пойду на кухню, то Степанида наготовитъ такое, что и собака ѣсть не станетъ.
— Такъ на чтò же послѣ этого это сокровище, Степанида, нужна?
— А на то, что она вѣрная, честная баба и готовить черезъ два-три мѣсяца научится. Ну, говори, чтò ты въ Москвѣ сдѣлала?
— Нашли квартиру по деньгамъ, — Глаша улыбнулась съ горечью, — конечно, лачугу! Комнатки крошечныя, съ низкими потолками, въ ужасномъ переулкѣ и за Моской-рѣкой.
