— Что такое? Вѣрно, управляющій оказался ненадежнымъ. Папа такъ и думалъ.
— Хуже. Онъ оказался негодяемъ. Онъ забралъ всѣ деньги, надавалъ векселей, заложилъ, что могъ, и бѣжалъ.
— Какъ, бѣжалъ?! воскликнулъ Сережа, мѣняясь въ лицѣ.
— Пойдемте въ залу. Ракитинъ послалъ за вами: вы почти совершеннолѣтній, а безъ вашего согласія дѣлать ничего нельзя.
— Это дѣло моей матери — какъ она прикажетъ, такъ и будетъ. Я тутъ ничего не значу и голоса не имѣю.
— Но вашей матери, въ ея положеніи, сказать всего нельзя. Соберитесь съ духомъ. Сережа, другъ мой! воскликнулъ вдругъ Степанъ Михайловичъ несвоимъ голосомъ, — покажите, что вы человѣкъ съ волей, съ характеромъ, сынъ своего отца… своего благороднаго, сильнаго отца!
Сережа взглянулъ только на лицо Степана Михайловича и поблѣднѣлъ. Сердце его билось такъ сильно, что онъ едва дышалъ, но овладѣлъ собою и сказалъ твердо:
— Говорите, говорите скорѣе и всю правду: разорены… мы разорены?
Степанъ Михайловичъ удушливымъ голосомъ сказалъ: да! и прибавилъ: Пойдемте, пойдемте.
Сережа вытянулся, какъ струнка, и твердо вошелъ въ залу. Его просили сѣсть и выслушать внимательно, что ему слѣдовало знать. Безродный сталъ излагать положеніе дѣлъ, указывая на отчеты, залоги, векселя. Онъ говорилъ ясно, кратко и просилъ повѣрять его слова на отчетахъ и на итогахъ. Сережа слушалъ молча, не произнося ни слова, неподвижный, какъ истуканъ. Когда Безродный окончилъ свое длинное донесеніе, Ракитинъ сказалъ:
— По завѣщанію адмирала, все что онъ имѣлъ, отказано пожизненно вашей матушкѣ, но изъ отчетовъ выяснилось, что пассива столько же, какъ… т.-е. долговъ столько же, какъ собственности.
— Бѣдная мама! прошепталъ Сережа, крѣпко схватившись рукою за ручку кресла и сжимая ее изъ всѣхъ силъ, до боли ногтей.
— Теперь вы должны рѣшить: хотите ли ждать, чтобы имѣніе продали съ молотка, или рѣшитесь сами искать покупателя. Въ первомъ случаѣ очевидно, что все пойдетъ задаромъ, и у васъ, кромѣ пенсіи вашего отца, ничего не останется.
Сережа машинально повторилъ: ничего!
Степанъ Михайловичъ и отецъ Димитрій взглянули на него. Лицо его было блѣдно, какъ мѣлъ, даже губы побѣлѣли.
— Если искать покупателя, быть можетъ, можно спасти малую часть вашего состоянія. Быть можетъ, найдется такой, который заплатитъ дорого, если имѣнія ему понравятся или они сойдутся съ его межами.
— Стало-быть выплатить долги нельзя? спросилъ Сережа съ усиліемъ: казалось, слова не хотѣли слѣзать съ языка его.
— По-моему, невозможно; даже если бы вы сыскали значительную сумму, чтобы заплатить тѣмъ, которые дали вашему управляющему деньги за жидовскіе проценты, да и то едва ли можно обернуться. Подумайте, рѣшите.
— Я не могу рѣшать, какъ будетъ угодно матери: это ея воля.
— Но она не въ состояніи; она совершенно убита, даже едва ли пойметъ.
— Все-таки я долженъ спросить ея приказаній.
— Имѣніе ей отдано пожизненно, но въ сущности оно ваше. Женщины, а ваша мать въ особенности, совсѣмъ несвѣдущи въ дѣлахъ. Вы ее только разстроите.
— Все равно, теперь мать мою ничѣмъ разстроить нельзя. Она все потеряла и послѣ той потери осталась ко всему равнодушна, — я же долженъ повиноваться ей. Время терпитъ, не правда ли?
— To-есть… да, терпитъ, пожалуй, мѣсяцъ, — и подумавъ, Ракитинъ прибавилъ, — пожалуй, два, но не больше.
— Это слишкомъ много, мнѣ надо три, четыре дня — не дня того, чтобы мать приготовить — повторяю, она далека въ своей скорби отъ всего житейскаго — но мнѣ надо собраться самому съ духомъ… Я слабъ…
Сережа улыбнулся, и эта улыбка была такова, что у добрѣйшаго Степана Михайловича навернулись на глазахъ слезы.
— Черезъ три дня, — сказалъ Сережа, — я приду сюда и сообщу вамъ рѣшеніе матери, а теперь позвольте мнѣ уйти.
Онъ всталъ, пожалъ руку Безродному и сказалъ:
— Благодарю васъ сердечно. Знаю, что вы потрудились для вашего друга, нашего опекуна, но не менѣе того я остаюсь и мы всѣ вами навсегда благодарны.
Сережа поспѣшно всѣмъ поклонился, ушелъ къ себѣ и заперся въ своей комнатѣ.
— Бѣдный мальчикъ! сказалъ Ракитинъ: — на него легла тягота не по силамъ.
— А Богъ? Возложимъ на него все наше упованіе, — сказалъ отецъ Димитрій, и всѣ они разошлись, всякій унося въ душѣ своей тяжелое чувство.
Серафима Павловна сидѣла въ угольной небольшой комнатѣ, въ домѣ Ракитиныхъ. Она очень измѣнилась и страшно похудѣла. Ея нѣжныя черты осунулись, мертвенная блѣдность покрывала ея щеки, глубокій трауръ еще больше выдавалъ эту блѣдность и худобу лица. Она замѣтно посѣдѣла, но ея сѣдые волосы мало отличались и выдѣлялись отъ пепельно-бѣлокурыхъ волосъ. Несмотря на свое жестокое горе, она, по привычкѣ, была тщательно и даже изящно одѣта: креповый черный чепецъ обрамлялъ прелестный овалъ лица ея, и длинный креповый вуаль окутывалъ ее почти съ головы до ногъ. Когда дверь отворилась, и она увидѣла Сережу, ея безжизненные, потухшіе глаза не оживились. Онъ осторожно, будто боясь потревожить ее, подошелъ къ ней, взялъ ея исхудалую, бѣлую, какъ мраморъ, руку и почтительно и нѣжно поцѣловалъ. Она не сказала ни слова, не сдѣлала ни единаго движенія.
