Пришла осень 1916 года. Во фронтовой мясорубке перемололи столько людей, что даже российские просторы не успевали пополнять убыль. И настал момент, когда начали более придирчиво пересматривать списки освобожденных и негодных.
Петроградские театры устроили своих актеров на нестроевые должности в местные полки. Я состоял в негодных по близорукости, но в 1916 году меня вызвали в воинское присутствие на переосвидетельствование и, даже не осмотрев, «забрили». Сказали: поедете в полк, там выяснят вашу пригодность. И через день отправили в запасный полк в Финляндию, в Лаппенранта. Опытные люди посоветовали мне на месте обратиться к начальнику и объяснить, что я артист. Поэтому в казарме я первым делом разыскал фельдфебеля и спросил у него, «где живет
А казарма эта была-а-а… Жило в ней человек пятьдесят-шестьдесят, и тут я, петербургский чистюля, хватил горя. Вшей (извините за натурализм) солдаты снимали с себя горстями, а когда надоедало уничтожать их, просто бросали на пол. Хотя я носил погоны вольноопределяющегося и университетский значок, меня обучали словесности, гоняли на плац. Представляете себе, каковы словесность и плац в глухом финском городишке? Особенно для «негодных», в которых я состоял в компании с целым взводом карликов! Пожилых, бородатых, глуховатых, русских, кавказцев, евреев, немцев, часто русского языка не понимавших, безграмотных и иногда умственно неполноценных! Их тоже забрили, не освидетельствовав, и обучали названиям воинских чинов, кому как отдавать честь и как становиться «во хронт»… Все это вбивалось в мозги изо дня в день настойчиво, но безуспешно. Помню, один из карликов, более смышленый, перечисляя, перед кем солдат должен становиться во фронт, долго бубнил что-то непонятное, запутался и вместо того, чтобы сказать «всем членам императорской фамилии», с перепугу закричал на всю казарму: «Всем членам Государственной думы!», за что и был незамедлительно награжден кулачищем в зубы.
Вот с ними меня по утрам выгоняли на плац, утрамбованную площадку. Маршируя в строю, я понял всю мудрость военного афоризма Козьмы Пруткова:
А когда я там простудился и кашель стал раздирать грудь, а по ночам трясло, полковой врач осмотрел меня, не дотрагиваясь, и сказал:
— Туберкулеза пока нет. Идите.
И я пошел. И ушел бы на тот свет, если бы во дворе казармы меня не остановил какой-то офицер:
— Вольноопределяющийся! Ваша фамилия?
— Алексеев.
— Это не вы ли в «Pavillon de Paris» выступали?
— Я.
— А тут что делаете?
Вопрос был довольно нелепый, и я только плечами повел. Офицер заулыбался. А наутро ротный вызвал меня, освободил от всяких учений и мучений и поручил устраивать солдатские концерты. И я устраивал.
Но, бо-о-оже мой, что это было!
Вы, нынешние матросы и солдаты, участники художественной самодеятельности! По сравнению с вашими солдатскими предками вы — Каратыгины, Мочаловы, Гаррики, Ильинские!
Вскоре начальство, узнав, что я актер, приказало и мне участвовать в концертах, и я играл Федю в пьесе «Бедный Федя» под бурные аплодисменты моих товарищей-солдат, которые ничего лучшего никогда не видали. А когда начальство узнало, что я конферировал в Петербурге, мне приказано было послужить царю и отечеству и в этом качестве. Но тут уж я отказался, мотивируя тем, что в солдатской форме это невозможно — связывает. Тогда мне предложили командировку в Петроград «на предмет привезения фрака». Думаю, что за период трехсотлетнего царствования дома Романовых такой документ нижнему чину был выдан в первый раз!
И вот я в Петрограде, дома! В солдатской форме. После грязной лаппенрантской казармы меня чествуют друзья у «Медведя». Отдельный кабинет. Настоящие тарелки, а не бачок! Порции, а не паек! Забытые орудия производства: вилки, салфетки, бокалы, стулья… Стол, накрытый скатертью… А за столом! Два Аркадия, Аверченко и Бухов, читают тут же придуманное приветствие «финну Алексейайнену», и Марадудина «имеет слово» — не помню от кого, Василий Регинин поет весьма непочтенные шансонетки, аккомпанируя себе на рояле и умудряясь в это же время пританцовывать. Иза, обаятельная, смеющаяся всеми своими белоснежными зубами Иза Кремер, поет свою последнюю песню… Юрий Морфесси, даже тут по привычке пленяющий всех и вся… Леонард Пальмский — переводчик и «делатель» опереточных либретто, Николай Николаевич Ходотов и Иван Владиславович Лерский из «Александринки» и, как бог с театрального Олимпа, милый, немного застенчивый, уютно улыбающийся Владимир Николаевич Давыдов…
Весело. Кажется, все налицо, но мне кого-то не хватает… Кого-то привычного, а кого — вспомнить не могу. И все оглядываюсь на дверь.
— Кого же ты еще ждешь? — спрашивает Давыдов.
— Кого-то, а кого — не вспомню…
И вдруг посмотрел на свою солдатскую форму и вспомнил: фельдфебеля! Взводного! Уж очень привык…
