Поставил я еще несколько спектаклей, одни с успехом, другие без оного (в числе последних — свою новую музыкальную комедию «Певец из завкома»), и борьба за следующий этап создания советской оперетты — за музыку веселую и умную и за комедию умную, легкую и в сюжете и во всех репликах и остротах, — борьба нового со старым продолжалась.
Но с 1933 по 1939 год она продолжалась без меня — я в эти годы руководил драматическим и оперным театрами в Карелии.
В 1939 году я вернулся в Москву и ставил одновременно два концерта-спектакля в двух эстрадных оркестрах: Леонида Утесова и Виктора Кнушевицкого.
К тому времени народилось много вульгарнейших джазов и джазиков, и слово «джаз» становилось одиозным.
Эстраду заполнили скверные образцы американской джазовой музыки, бездарно, халтурно приспособленные, аранжированные, переложенные, русифицированные, даже… «советизированные». И конечно, подлинно художественные коллективы спешили отмежеваться от этого направления.
Утесов — убежденнейший пропагандист советской песни, но как артист, конечно, комик. Ох, если бы эти строки когда-нибудь попались ему на глаза — кончилась бы наша дружба! Он считал себя «лириком, не лишенным чувства юмора», а мне кажется, что он все-таки был «комиком, не лишенным чувства лирики». И вот, будучи комиком (все-таки условимся, что так!), Утесов искал в своих программах ту дозу серьезности, которая превращала шалость в игру ума, бездумное озорство — в умную иронию.
Виктор Николаевич Кнушевицкий — один из самых лучших в Советском Союзе оркестровщиков, прекрасный дирижер. В его джазовых программах основное место занимали крупнейшие классические композиторы, но при всей своей музыкальной серьезности он тянулся и к легкой, веселой музыке.
В программах «Джаз-оркестра под управлением Леонида Утесова» меж веселых и лирических песен проскальзывали и «Муки любви» Крейслера и «Тихий Дон» Дзержинского, а в «Джаз-оркестре под управлением Виктора Кнушевицкого» наряду с произведениями Рахманинова, Крейслера и Чайковского звучали советские шуточные песни. Леонид Утесов искал в смешном серьезное, Виктор Кнушевицкий в серьезном — смешное. И находили!
В начале 1940 года однажды заехал ко мне Иван Семенович Козловский.
— Ты готов?
— Как — готов? К чему готов?
— Отчего ты такой бестолковый? Одет ты?
— Одет.
— Ну вот, там стоит моя машина, садись и поезжай в консерваторию.
— Зачем в консерваторию?
— Неужели не понятно? Я думал, ты умнее. Там идет «Орфей». До свидания.
Приблизительно в таком стиле Иван Семенович всегда вел и ведет свои деловые разговоры (конечно, с друзьями). Это, кажется, единственный тенор, который хотя и закутывает горло на улице, но не ведет тенорового образа жизни: не слишком нянчится со своим голосом, своим поклонницам на улице не улыбается, а отбивается от них… И вечно он что-то придумывает: если Козловского приглашают в концерт, то никогда не известно, как он будет петь — с одним ли пианистом, с двумя ли гитаристами или вместе с ним на сцену вывалится ансамбль экзотических или целый оркестр русских народных инструментов.
Беспокойная душа Ивана Семеновича не могла мириться со скучной и однообразной для тенора певческой обстановкой в Большом театре: петь из года в год все те же партии — та ли деятельность, которой жаждет его творческая натура? Нет! Если Козловский будет только петь в Большом два раза в месяц Владимира и один раз — индийского гостя, то кто и где познакомит советского зрителя с глюковским «Орфеем» и с «Вертером» Массне? А кто протопчет дорожку для оперы молодых советских композиторов? И Козловский организует оперу «en frac» — в концертном исполнении.
Через несколько дней после того «делового разговора» он повез меня за город, и там во время двухчасовой прогулки наконец выяснилось, зачем я должен был срочно знакомиться с его ансамблем. Иван Семенович загорелся новой мечтой — создать советскую комическую оперу — и предлагает мне осуществить постановку первой такой оперы: «Возвращение Дон-Жуана» Г. Крейтнера.
— Ты не пугайся, — «успокоил» меня Козловский, — будешь и режиссером и автором.
— Как — автором? Ведь уже написано!
— Написано, но не все и не то.
— Не понимаю.
— При твоих умственных способностях в этом нет ничего удивительного. Они написали, но надо доделать и переделать, и это будешь делать ты. Завтра я тебя познакомлю с авторами и композитором, и если хватит у тебя умения и терпения — ставь.
— Если у меня хватает терпения для разговора с тобой…
— Остальное понятно. Ставь.
— Нет. Есть одно условие. Я с Ваней Козловским в отличных товарищеских отношениях уже лет двадцать и не желаю ссориться с ним из-за Ивана Семеновича Козловского.
— И не ссорься. Кто тебя просит?
— Никто не просит, но я не люблю, когда вмешиваются…
— Вот и хорошо, я тоже. (При этом Иван Семенович смеется своим особенным похихикиванием.)
— Иван, не остри, пожалуйста…
— А что? Боишься, что хлеб отобью?
— Я боюсь, что у нас на репетициях будут столкновения…
