Открываю дверь своего номера, снимаю куртку, надеваю худи. Почему-то злость отступает, и происходящее начинает меня забавлять. Пока чищу зубы, критически разглядываю себя в зеркало. Вид бледный и усталый. Надо бы всё же нанести на лицо тональник и замаскировать синяки под глазами. Протягиваю руку к косметичке, но тут же останавливаюсь.
Яркое солнце по-прежнему светит в окно. Вместо того, чтобы сразу пойти, как и собиралась, на прогулку, выхожу на балкон, облокачиваюсь локтями о перила. Чуть погодя Кир выходит на соседний. Зеркалит мою позу и снова морщит при этом лицо.
– Я правда убрался на склоне! Что-то попалось под доску при повороте. Не успел ничего понять. Вот и угораздило.
Я ничего не отвечаю, подставляя лицо солнечным лучам, прикрываю глаза. Он тоже молчит, но я чувствую на себе его взгляд. Поворачиваю голову навстречу, прикрываю лоб ладонью, защищаясь от солнца. Наши глаза встречаются. Он смотрит как-то странно, словно любуется.
– Ты без косметики такая … – он замолкает, не договорив.
– Какая?
– Ну, более нежная, беззащитная, домашняя что ли. Какая была там, … в Коктебеле.
Эти слова вызывают во мне внутренний трепет (я почти не пользовалась косметикой тогда, давая коже лица отдохнуть и загореть). Но тут же внутренне подбираюсь.
– Кир, не начинай! Я же просила!
На его губах появляется печальная усмешка.
– Да понял я – понял. Я всё понял! Ты – верная жена. Любишь мужа. У тебя всё хорошо. А я просто недоразумение на твоём пути, сбивающее с толку. Твоему мужу очень повезло! – снова печальная усмешка, – Так что, расслабься. Давай просто погуляем пока погода хорошая? Вечером обещали дождь.
– Никуда я с тобой не пойду!
– Да перестань! Завтра вернёмся в Москву, и ты меня больше не увидишь. Обещаю! А сейчас всё равно делать нечего, пока твой муж не вернулся. Мы ведь можем просто вместе погулять?
Почему-то именно сейчас я вспоминаю ту историю о трагедии на Чегете, и вопрос вырывается сам.
– Скажи, а эта погибшая девушка, Надя – у тебя с ней что-то было?
Сначала ответом мне служит только внимательный прищур глаз, в котором сквозит явное удивление моей наблюдательности.
– Нет. Я же говорил тебе, что никогда не связывался с замужними женщинами.
– Но она тебе нравилась. Ты хотел её. И она тебя, наверняка, выделяла как мужчину среди остальных. Верно? Ты поэтому вызвался добровольцем в поиски?
– Верно, – спокойно соглашается он, – Но вызвался не только поэтому. Там погибло четверо, Оля! Всех я знал лично. – вздыхает, окидывая тяжёлым взглядом, в котором сквозит боль, – Если бы она и остальные были в группе со мной или с гидом – этого бы не случилось. Она погибла, потому что её муж возомнил себя крутым, захотел нам с Бизоном что-то доказать и хреново руководил группой. Горы не прощают глупости и безответственности. А если бы его не увезли в больницу с переломами, когда вытащили, я бы ему ещё добавил за то, что его дурость убила её и ещё трех человек. Самая нелепая и печальная смерть, когда люди внезапно погибают вот так – из-за чьей-то глупости!
Кир замолкает, выжидательно глядя на меня – спрошу ещё что-то или нет. Я не спрашиваю. Я вспоминаю его слова, сказанные мне три года назад у того белого обелиска на горе Клементьева:
– Так ты пойдешь со мной прогуляться или нет? – наконец, повторяет свой вопрос он.
***
Мы, не торопясь, прогулочным шагом идём по улицам в сторону стадиона с Олимпийскими объектами. Попутно разговариваем, сначала так – ни о чём. В основном делимся впечатлениями о путешествиях: где были, что видели, что особенно впечатлило и запомнилось.
Тем временем небо постепенно затягивает, а меня не покидает двоякое чувство. С одной стороны, это досада и разочарование – ему от меня всё-таки был нужен только яркий и страстный секс. Ничего большего он мне не предложил, уводить от мужа не собирался. Соблазнить на секс с нескольких попыток не получилось, и он сдался. Сдался и всё-таки переключился на Машу.
А с другой, навязчивое шестое чувство говорит мне – он хотел бы, но просто боится предложить что-то большее. Потому как привык к своей свободе и образу жизни. И, одновременно с этим двояким чувством, я чувствую облегчение. Напряжение ушло, и я могу спокойно разговаривать с ним, почти как со старым приятелем.