И сидит с хвостиком. Досталь мне и говорит: «Слушай, а чего он с хвостиком?» Я сказал, что не знаю почему. А я тогда снял «Ассу». И Досталь говорит: «Ты в перерыве подойди к нему, узнай, чего это он с хвостиком. Как теперь к этому относиться?» Я подошел к нему в перерыве, говорю: «Сергей Федорович, а чего вы с хвостиком?» Он на меня так посмотрел, говорит: «Ахиппую, как ты». Вот такой был ответ на хвостик.
Мы всегда относились друг к другу с огромной симпатией. Но эта симпатия не была впрямую никогда обозначена. Но была одна история, которая меня, конечно, поразила. Рассказывал мне ее сам Сергей Федорович. Он снимал «Десять дней, которые потрясли мир» в Питере. И это были очень трудные съемки. Мучительно тяжело ему давалась эта картина, хотя он ее очень хотел снимать. И он мне рассказывал, что он как-то вышел вечером с «Ленфильма» и пошел гулять по Кировскому проспекту. Дошел до площади Толстого, там был кинотеатр «Форум», и увидел там афишу «Сто дней после детства».
Борис Годунов
И он слышал, что кто-то даже хвалил этот фильм. Он зашел, купил билет и зашел в «Форум». В зале сидело четыре человека: двое пьяных вместе и еще два человека с разных сторон. Бондарчук с билетом сел в конце. И он говорит: «Я думаю, минут двадцать посмотрю и уйду. И ты знаешь, я досмотрел всю картину. И в конце чего— то мне так жалко всех стало…» А я ему не рассказывал про то, как я «Шевченко»-то посмотрел и мне тоже жалко стало. Так жалко, что я чуть не расплакался. Сергей Федорович мне тогда сказал, что после этого фильма стал ко мне по-другому относиться. Хотя это тоже была какая-то ревнивая «неплохость». Ему не хотелось говорить: «Вот ты хороший». Нет, никогда он мне так не говорил.
Была такая замечательная история, когда я снял картину «Чужая, белая и рябой» и она в Венеции получила приз. И Паша Лебешев, который никакого отношения к картине не имел, однажды в Комитете по кинематографии увидел Бондарчука, который ему и говорит: «Паш, иди-ка сюда. Ну, чего, Паш, этот твой приятель-то снял какую-то картину, как ее… „Косая, серая и хромой“. Это ж надо такое придумать, а? „Косая, серая и хромой“!»
Борис Годунов
Война и мир
Бондарчук говорит: «Ну, и что за картина?» «Да вы знаете, Сергей Федорович, я ее видел, хорошая картина». И тут Сергей Федорович говорит: «Хорошая. А если она такая хорошая, что ж ее ни одна копирфабрика не принимает?» А у нас в то время был действительно скандал с копирфабрикой, потому что мы всю картину сознательно сняли чуть-чуть в нерезкости. И нас мурыжили по этому поводу со страшной силой. Но он вот так ко мне относился: «Если она такая хорошая, что же ее ни одна копирфабрика не принимает?»
Помню, когда я только на студию попал, и, готовясь снимать первую картину «Егор Булычев и другие», все никак не мог понять, как снимают такие мощные, такие масштабные картины. Я привык к тому, что вот один актер, вот второй актер, туда-сюда, восьмерка, все. А как это там? И я вместе с оператором, с Володей Чухновым, ныне покойным, заказал картину «Война и мир», чтобы прямо на студии посмотреть. И мы вдвоем в зале смотрели пять часов подряд эту «Войну и мир». Причем там еще стереозвук, все было включено. И вдруг дверь открылась в темноте, и какие-то люди стоят. Я не вижу, кто это, глаза привыкли к темноте. Я говорю: «Закройте, пожалуйста, дверь». Никто дверь не закрывает. Я повторяю: «Будьте добры, закройте дверь». И вдруг там один человек говорит: «Это Бондарчук пришел», голосом не Бондарчука. Я посмотрел, вгляделся: да, Бондарчук стоит с Ивановым, заместителем директора студии, в дверях стоят, смотрят «Войну и мир». Он вдруг Бондарчук говорит: «А ты зачем ее смотришь?» Я говорю: «Мне интересно, я смотрю». — «А ты кто?» Я отвечаю: «Я ВГИК закончил недавно. Вот распределили меня на „Мосфильм“, я тут режиссером работать буду». — «Да? Ну и как тебе?»— «Хорошая. Очень хорошая картина». — «Хорошая? А что ж она такая длинная-то?» Я говорю: «Да нет. У меня нет ощущения, что она длинная». — «Да нет, длинная. Я вот десять минут стою, ну, длинная же?»
Война и мир
Я говорю: «Я не знаю. Я вот три часа тут сижу и не думаю, что она длинная». — «Да длинная, длинная. Было бы время сейчас и желание, я бы ее в три раза порезал». А Иванов ему говорит: «Ну, это уж вы, Сергей Федорович…» — «Да ты что? Ну, посмотри. Ведь длинная». Закрыл дверь и ушел.
Вот такой был человек, очень неожиданный. Ну вот не уютен он был в общении, но очень значителен и серьезен.
