Сергей Сергеевич Ольденбург 1888-1940 полностью

В условиях советской цензуры Лев Любимов, конечно, не мог написать правдивые воспоминания, особенно о себе самом. Однако его переход на сторону СССР явно обусловлен результатами Второй мировой войны. Полная неудача сделанной им прежде ставки на нацистов, осложняла его дальнейшее пребывание на Западе. Во Франции он потерял всякие литературные перспективы, да и в эмиграции в целом. По тем же причинам, какие побуждали его рассчитывать на победу набирающего силу нацизма, Л.Д. Любимов запросто переориентировался на большевиков к 1945 г. из явно корыстных соображений.

В биографии А. Казем-Бека у М. Массип имеются малоизвестные рассказы свидетелей о том что в первые годы войны Л.Д. Любимов надеялся на победу Хитлера, но когда произошёл перелом, то тогда он и стал приветствовать продвижения советских войск, в 1945 г. принёс свои победофильские приветствия советскому посольству в Париже и получил там красный паспорт, а в 1947-м Франция его депортировала.

Лев Любимов начал работать в «Возрождении» с конца 1926 г., а описывает он тут скорее годы 30-е, но упомянутые особенности поведения Ольденбурга были присущи ему и ранее. Увлечённый политической историей и публицистикой, Ольденбург не интересовался мирскими благами. За счёт полной погружённости в исследование современных событий и в историю Царствования Николая II, С.С. Ольденбург сумел превратиться в незаурядную персону, в отличие от пустышек, помешанных на своей внешности. До сих пор Ольденбург остаётся известен только как русский историк, но теперь нужно отдать должное его выдающейся деятельности в области политической публицистики, которая заслуживает быть полностью собранной и переизданной, подобно тому как делается с творениями лучших русских авторов: К.Н. Леонтьева, К.П. Победоносцева, Л.А. Тихомирова, В.А. Грингмута, И.Л. Солоневича, И.А. Ильина и мн. др., чьи заметки тщательно собираются почитателями их таланта.

Ю.Ф. Семёнов с теплотой вспоминал: «его преданность какой-нибудь идее, какой-нибудь мысли, шла всегда до конца. Он неспособен был не только лгать, но даже немного покривить душой. Никакие расчёты личного характера, никакие соображения страха или даже простой дипломатии не могли заставить его сказать что-нибудь, что не соответствовало бы хотя бы в малейшей степени его мыслям и чувствам. Именно так он и был предан белой идее».

«Знавший в совершенстве несколько языков, обладавший исключительной памятью, С.С. Ольденбург никакого газетного сведения, никакой агентской телеграммы или телеграммы собственных корреспондентов не принимал на веру. Он всё подвергал строгому анализу, который был ему доступен при его знании мельчайших событий из истории не только России, но и всех народов земного шара. Он с такой же свободой мог говорить о диктатуре южно-американских республик или нравах жителей Кордильер или маленьких островков Тихого океана, как и об истории Петербурга и его жителей. Пока «Возрождение» было ежедневной газетой, он составлял первую страницу газеты, – политическую информацию текущего дня» [Г.А. Мейер «У истоков революции» Франкфурт-на-Майне: Посев, 1971, с.240-241].

Поэтому, когда Н.П. Анциферов передаёт слова чл.-корр. АН СССР О.А. Добиаш-Рождественской (1874-1939), состоявшей ранее в партии к.-д., будто в Париже славящийся невероятной добротой С.С. Ольденбург проявил в общении с ней “озлобленность”, её нужно понимать в политическом смысле, как самое ожесточённое неприятие большевизма. На советском новоязе белую непримиримость всегда лживо именовали озлобленностью, путая стрелки морального компаса.

О.А. Добиаш-Рождественская после трёх обысков начала сжигать все полученные ею письма, а чекисты продолжали её навещать. «Новые визиты уже находили у меня пустые ящики» [«Публичная библиотека глазами современников (1917-1929)» СПб: РНБ, 2003].