Политически это означает, что тогда партия к.-д. и другие левые партии хотели связать Императора Николая II обязательствами перед Г. Думой для захвата более широких властных полномочий, нежели предоставленные по ОГЗ. Государь, в свою очередь, стремился разгромить революционное движение, а вовсе не сдаться своим врагам на растерзание. Никакой конституции в парламентском смысле, разумеется, не существовало. Ольденбург с полным основанием называет несостоятельным утверждение Гронского, будто во 2-й Г. Думе начался нормальный ход «конституционной жизни», прерванный 3 июня. Ольденбург правильно полагает, что «поворот влево» со стороны Императорского правительства «был бы стремительным скольжением в пропасть». П.Н. Милюков летом 1917 г. говоривший о необходимости потушить пожар революции, оказался не в состоянии сделать это, в отличие от Николая II летом 1907 г. «Поворот вправо, на почву “цензовой конституции”, дал России, во всяком случае, семь лет несомненного экономического и культурного расцвета».
Этот несомненный расцвет ни в какой мере не может считаться заслугой Г. Думы, которая до 3 июня только умножала революционные разрушения, а после 3 июня всего лишь не мешала развивать творческие силы России. Значение 3 июня первостепенно только для сохранения самого учреждения Г. Думы, а весь порождаемый правой политикой русский расцвет происходил помимо неё, как и до 1906 г. Тем самым, выступая против схемы 3 июня, либералы только подрывали институт Г. Думы, никому кроме них и не нужный.
1 июля 1932 г. Ольденбург опубликовал в «Возрождении» отзыв на первые два тома сочинений Густава Штреземана (1878-1929), состоящие из статей, речей, дипломатических нот, писем, отрывков из дневников немецкого министра иностранных дел. «Штреземан был человеком правых, монархических убеждений. Он всегда поддерживал связь с кронпринцем, которого навещал ещё в 1921 году». Будучи недолгое время канцлером, в августе-ноябре 1923 г., Штреземан сумел добиться от социал-демократов возвращения кронпринца в Германию. Республику он считал временной формой государственного строя и крайне негативно относился к национал-социалистам. Хитлеровская пропаганда называла Штреземана представителем масонских и еврейских кругов. Опубликованные документы показывают, что хотя Штреземан и состоял в масонской ложе «Трёх Глобусов», но негативно отзывался о наблюдаемых в ней политических выступлениях. Штреземан писал о масонах: «можно было думать, что находишься в избирательном собрании хитлеровской партии». Сочинения Штреземана содержат также критические высказывания о требованиях полного подчинения мировому еврейству: «пока следуешь той же политической линии, как они – являешься великим человеком». «Примешь другую сторону – их симпатии сейчас же обращаются в ненависть» (собственно, вся критика монархистов в адрес еврейских заговоров вызвана достоверностью этой формулы).
Летом 1932 г. многие немецкие монархисты высказывали самое обоснованное опасение, что победа НСДАП и назначение Хитлера президентом или канцлером сделает реставрацию Гогенцоллернов невозможной.
5 июля Ольденбург опубликовал продолжение «Штреземан и “политика Локарно”», где настаивает, что настоящий Штреземан был правым националистом, а вовсе не поборник пацифистской интернациональной все-Европы, каким его пытались изобразить противники правых. К тому же, подстраиваясь под них по законам демократического популизма, Штреземан, по его же собственным словам, «надевал маску, и разные маски соответствовали тому, с кем говорил». В 1923 г. во время рурского кризиса Штреземан отказался от вооружённой борьбы с Францией не потому что являлся её союзником, а поскольку правильно понимал что новая война разрушит Германию. «Целью Франции является уничтожение Германии», - говорил Штреземан в январе 1923 г. О дальнейшей позиции немецкого МИД со вступлением в Лигу Наций Ольденбург пишет: «сейчас, на седьмом году после Локарно, можно сказать, что эта политика привела к разочарованию с обеих сторон. Расчёты на эволюцию сменяются в Германии надеждами на “революцию”: это показывают успехи Хитлера».
