новник государев с вора в законе откат торговал?
Ладно! — Рашпиль махнул еще водки. — Говори, что
там у тебя за душой?
Пока рассказываю историю с кейсом, Рашпиль все
перебирает крупные каменные четки коричневого
цвета, которые он достал из кожаного, сильно затер
того временем мешочка, изредка что то нашептыва
ет себе под нос и кивает головой в такт моей речи.
Выслушав, подзывает охранника, бубнит ему в ухо, тот достает блокнот, записывает и отходит.
— Ну, а на черта ты в это ввязался то, Вова? Ра
ботаешь с кем попало, а вдруг они террористы? —
выдыхает Рашпиль, когда я заканчиваю.
— Я помогаю людям, а выяснять, кто террорист, —
компетенция других органов. Ничего личного, толь
ко бизнес. — Допиваю воду, ставлю стакан на стол
и кляну себя за этот звонок, предвкушая целый час
патетических воровских нотаций. — Вы, Алексей Ми
хайлович, если помочь не можете, так и скажите.
Я извинюсь, что отвлек вас от дел.
— Да! — Рашпиль запускает ложку в тарелку с
ухой, несколько раз зачерпывает, подносит ко рту, медленно вливает. Задумчиво смотрит вдаль, потом
снова черпает. — Да. Истинно так и получается.
Пропал народ, и страна пропала. Вот и ты, Вова, ту
Москва, я не люблю тебя
169
да же свалиться норовишь. А я ведь тебя о о от та
ким еще помню, — Рашпиль показывает мой размер
расстоянием между большим и указательным паль
цем. — Можно даже сказать, когда ты еще у бати сво
его с конца не упал, помню. А ты мне «ничего лич
ного» говоришь. С чеченцами работаешь. Тебе что, денег не хватает?
— Не хватает, — честно говорю я, — сто тысяч
долларов до миллиона как раз и не хватает.
— А потом что? Когда сотню получишь?
— Потом, — я щелкаю пальцами, — здесь все про
дам. В Лондоне переоденусь в чистое — в новую квар
тиру, машину и костюм. Еще чаю выпью. Обязательно
выпью чаю. В «Ритце», к примеру. Хоть это и пошло.
— Генка, ну ка принеси мой блокнот! — Охранник
приносит Рашпилю совковый бумажный блокнот, из
каких мы в институте шпаргалки рвали. — Вот что я
те скажу, Володя. Вот, что я тебе скажу. — Рашпиль
укоризненно качает головой и надевает очки в тон
кой металлической оправе, отчего становится похо
жим на ученого кота, и начинает читать, — «Благо
родный муж (цзюнь цзы) думает о праведном пути и
не думает о пропитании. Он может трудиться в поле
и быть голодным».
— Это откуда? — таращу я глаза в недоумении.
— Это, Вова, Конфуций. Был такой китайский му
дрец. А вот еще: «Благородный муж знает только
долг, низкий человек знает только выгоду». Это в от
вет на твое про бизнес. И про личное. Я себе мно
го навыписывал, ты не думай! — Рашпиль грозит мне
пальцем.
170
Сергей Минаев
— А откуда у вас, Алексей Михайлович, такая тя
га к конфуцианству вдруг образовалась?
— А ты думаешь, ты один тут умный и борзый, да
еще с образованием?
— Нет, не думаю, — грустно ответил я. — Судя по
количеству машин стоимостью более восьмидесяти
тысяч евро внизу, на парковке, думаю, что не один.
А учитывая тот факт, что машины эти не благород
ных мужей, а здешних блядей и официантов, что то, Алексей Михайлович, подсказывает мне, что не толь
ко не один, а даже и не умный.
— Правда? — недоверчиво косится на меня Раш
пиль. — Ну, тогда еще надежда на тебя есть. Зна
ешь, — наклоняется он ко мне, — надежда испра
виться, она всегда есть. Возьми меня — три ходки, две «мокрые», руки в партаках, а душа в заусенцах.
А и меня на старости лет взяло так, что не отпускает.
Как хороший чифирь.
— Что не отпускает? — судя по внезапной стра
сти к Конфуцию, Рашпиль на старости лет таки по
знал волшебный мир химически синтезированных
наркотиков.
— Год назад мои влезли в один блудняк с оружи
ем в Гонконге. — Рашпиль вертит головой по сторо
нам, потом снова наклоняется ко мне. — Туда сюда, чё то у них там не задалось, — короче, схлестнулись
они с местной братвой. Триадами себя называют.
Стали они наших крошить, как капусту. И случись так, что пятеро моих прихватили какого то деда с бабой
и ребенком, с кучей лаве. Вроде как общак их под
ломили. Заперлись с этими бабками и заложниками
Москва, я не люблю тебя
171
в отеле. Китаезы их обложили со всех сторон, но вы
куривать испугались, шутка ли — старший их там со
своей бабой и дитем.
День сидят, два, три. На четвертый баба китаеза
говорит на чистом русском языке: так, мол, и так.
Мистер Чен попросил вам сказать, что сегодня само
убьется через остановку дыхания, а после братва его
вас всяко замочит. А то, что мистер Чен сам себе ла
сты завяжет, можете не сомневаться.
Мои, конечно впали в ахуй и стали мне звонить.
Прилетел на следующий день. Своим велел в комна
те остаться. Сел с этим Ченом и бабой его тереть.
В ванной.
Чен вместо «здрасте» берет с полки флакон с ду
хами, разбивает, и вены себе на правой руке взре
зает. Вот, говорит, Алиоса, через три часа кровью ис
теку. А если на левой вскрою, то через два. А потом
мои люди зайдут и убьют вас. Хотя я мог бы обме
нять себя, ребенка и жену на деньги, которые вы
украли, и вам бы удалось бежать, я не стану этого
делать, чтобы не мешать моим людям исполниться
своего Дао.
У денег нет пути и нет сущности, Алиоса. Деньги
кончаются, а цзюнь цзы, узнавший Дао воина, не кон
