- Я ж тебя сам отпевал! - наконец говорит он, то ли так мрачно шутя, то ли на самом деле находясь в недоумении. Я опять называюсь, и слышу от него, - Анатолий Иванович, говоришь? Х-м... и зачем ты к нам пожаловал, Анатолий Иванович?
- Помогать на службе, хотелось бы... - мямлю я, переминаясь с ноги на ногу под его колючим взглядом.
- Помогать, говоришь? - задумчиво произносит настоятель, гулким басом заполняя притвор, - ну, хорошо, иди в алтарь! Посмотрим, из какого теста ты слеплен!
Смущенный приемом, я захожу в алтарь, кладу положенные при входе поклоны, и растерянно озираюсь: что мне делать дальше? Словно прочитав мои мысли, о. Мефодий показывает пальцем, и я направляюсь в место для прислужников алтаря. Там стоит штатный алтарник, худенький мужчина лет пятидесяти. Чтобы он не упал в обморок, я сообщаю ему, кого он видит перед собой.
Переведя дух, алтарник сказывается Сергеем Алексеевичем. Далее мы общаемся, как это умеют лишь служивые люди с большим жизненным опытом: тихим шепотом, при почти сомкнутых губах. Так я узнаю, как зовут других священнослужителей в алтаре. Это о. Андрей, священник лет под сорок, о. Наум, его друг и одногодок, о. Онисий, батюшка ближе к шестидесяти, и стоящий отдельно от всех дьякон о. Димитриан, молодой человек меньше тридцати. Из всех перечисленных только о. Андрей меня не видит, он занят проскомидией. Поэтому, увидев, как я подаю дьякону разожжённое кадило, о. Андрей теряется. Настоятель решает пояснить ему появление нового человека в алтаре, и отрывисто произносит:
- Все в порядке, я благословил! - чем еще сильнее запутывает бедного о. Андрея, который, судя его глазам, понимает так, что о. Мефодий благословил умершего Евгения Ивановича воскреснуть.
Под сильнейшим впечатлением от чуда о. Андрей мешает дьякону кадить, от чего на ковровое покрытие, которым устлан алтарь, выпадает горящий уголек с дымящимся ладаном. О. Андрей наступает на него и ходит, оставляя на ковре черные следы, но не знает об этом. Увидев, что происходит, о. Мефодий горлом издает звук, похожий на стон, и властным голосом приказывает прекратить беспорядок.
Виновника происшествия находят быстро: им оказываюсь я. Меня ставят на корточки и заставляют чистить испачканный ковер, что я с показным энтузиазмом и делаю, когда "северная" дверь открывается, и в алтарь заходит благообразный мужчина в подряснике. С необъятной талии мужчины свисает пояс, который застревает в позолоченном декоре двери и с жутким треском отрывает его от основы.
- Ну, все! Теперь начнется! - говорит о. Наум, взявшись за голову. Я понимаю, что он имеет в виду, когда о. Мефодий резким тоном просит всех покинуть алтарь "на пять минут". Настоятель хочет наедине поговорить с мужчиной в подряснике.
Священнослужители выстраиваются на солее, а я направляюсь к хору (который с любопытством разглядывает меня), где знакомлюсь с его регентом, молодой симпатичной женщиной, которую зовут Маргарита. Я передаю ей распоряжение о. Мефодия о замедленном чтении утренних молитв. Конечно, о том, что это необходимо настоятелю, чтобы устроить кое-кому разнос в алтаре, я умалчиваю. Впрочем, Маргарита об этом и сама догадывается.
- Апостол вы будете читать? - неожиданно спрашивает у меня стоящий рядом с Маргаритой рыжеволосый, атлетически сложенный мужчина, которого певчие называют Василием Михайловичем.
- Это вряд ли, да у меня и не получится хорошо. Так, как брат, я церковнославянский не знаю. - Отвечаю я.
- Тогда, пожалуйста, узнайте у настоятеля, кто будет читать, и сообщите нам. - Говорит Василий Михайлович, добродушно улыбаясь.
- Хорошо! - отвечаю я, и иду в алтарь, куда уже вернулись все священнослужители.
В алтаре ситуация такая: о. Мефодий тяжело дышит, священники красны лицами, Сергей Алексеевич стоит по стойке "смирно". С ними резко контрастирует полный мужчина. К моему изумлению, он со спокойным лицом стоит у ризницы, держа в руках Апостол. "Ага! Понятно, кто будет читать послания!" - думаю я. Мне становится интересно, как толстяк избежал настоятельской кары, и я собираюсь спросить об этом у Сергея Алексеевича, но тут о. Мефодий, грозно шевеля густыми бровями, спрашивает меня:
- Ты почему пришел в алтарь с пустыми руками? Выйди - ка, и зайди, как положено пономарю!
Я выскакиваю обратно в храм, где растерянно осматриваюсь. Что означает это замечание настоятеля, про пустые руки? Мне на глаза попадается канун с бутылками кагора. Но, к сожалению, входя в алтарь, я гремлю ими так, как это бывает в пункте приема стеклотары.
- Что ты покойного Евгения Ивановича близнец, мы от тебя уже слышали неоднократно. Но почему ты умолчал, чадо, что, в отличие от него, ты идиот? - спрашивает меня о. Мефодий, огорченно вздыхает, и, отвернувшись, произносит начальный возглас литургии.
Сергей Алексеевич, схватив за локоть, оттаскивает меня в угол алтаря и шепчет:
- Зачем ты принес кагор, да еще столько? Верующие скажут, что батюшки на службе пьют! В причастную чашу от силы нужно триста граммов вина, и его на проскомидии уже налили!
- Да я, чего-то... как-то... - невразумительно лепечу я.
