На траурном заседании II Всесоюзного съезда Советов, которое состоялось накануне похорон Ленина, 26 января, речь Сталина отличалась от речей его коллег пылкой страстностью и боготворящей преданностью великому вождю мирового пролетариата. Были приняты два решения: переименовать Петроград в Ленинград (соратники почившего вождя решили, что по своему значению он превзошел и затмил даже царя-реформатора Петра Великого), а также укрепить ряды ленинской партии массовым приемом «рабочих от станка». Осуществление второй задачи было возложено на Генерального секретаря ЦК Сталина.
Следует ли говорить, что этот пункт решения всесоюзного кворума еще более усиливал позиции Сталина? Привлечение в ряды большевистской партии «рабочих от станка» якобы обеспечивало последним широкие возможности для участия в управлении государством. В действительности влившиеся в нее рядовые члены, у которых не было революционного опыта, были обязаны всячески поддерживать руководителей в выполнении этой грандиозной задачи. «Ленинский призыв» сопровождался чисткой рядов партии от неугодных. Поскольку и чистка и призыв находились под контролем Секретариата, нетрудно понять, что одним из основных критериев была безграничная приверженность взглядам обновленной партии. Все это усиливало власть партийной машины и генерального секретаря. Замена элитарной партии Ленина массовой партией Сталина сопровождалась еще одним довольно любопытным нововведением. По уставу партии ее члены были обязаны после принятия какого-либо политического решения единодушно поддерживать его. Верность партии означала неукоснительное соблюдение партийной дисциплины.
В разгар «ленинского призыва» Сталин предпринял шаг к тому, чтобы укрепить свою репутацию самого верного последователя «великого учителя». Он прочел в Свердловском университете 6 лекций на тему «Об основах ленинизма». Текст лекций публиковался в «Правде». Их содержание не требовало никаких комментариев, поскольку вполне соответствовало ленинскому учению о неизбежном свершении мировой социалистической революции. Примечательным в этой инициативе Сталина является освещение особого культа — «ленинизма». Если раньше этот термин и упоминался, то в негативном смысле, подобно «троцкизму», и использовался оппонентами для выражения недоверия основателю большевистской партии. Теперь слово «ленинизм» с подачи Сталина зазвучало по-новому — оно превратилось в непогрешимую суть доктрины, которой придерживалась партия и которая противопоставлялась ереси ее критиков.
Итак, Сталин медленно, но верно шел к намеченной цели. Однако еще нужно было преодолеть растерянность в рядах соратников, вызванную ленинским «завещанием». К счастью для него, это чувство разделяли и другие партийцы, поскольку в «завещании» досталось всем. 22 мая 1924 года, накануне XIII съезда, оно было зачитано Каменевым перед руководителями партии. Согласно воле вождя, рупором которой стала в этот момент Крупская, «завещание» должно было быть оглашено на съезде, но большинством голосов — 30 против 10 — было принято решение ознакомить с этим документом лишь ведущих делегатов.
На съезде вновь была поднята проблема оппозиции. Многие делегаты осудили это явление и лично Троцкого, вносившего раздор в некогда сплоченные партийные ряды. Сам он реагировал на выпады оппонентов болезненно и с неохотой. «Никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии», — заявил он. Как верный ленинец, Троцкий также сказал: «справедливо или несправедливо» решение партии, «но это моя партия, и я несу последствия за ее решения до конца». Не совсем ясно, преданность ли партии не позволила ему вступить в новую схватку с противниками и отстоять свою позицию или какие-то другие внутренние установки, но в этом ответе достаточно явно раскрывается двойственность его натуры. Крупская призывала к миру между фракциями, но Сталин и Зиновьев завершили заседание речами, полными брани в адрес главного оппозиционера. Все же, когда встал вопрос о принятии Троцкого в состав ЦК, он вошел туда с незначительным перевесом голосов. Ходили слухи, что Зиновьев и Каменев стремились не допустить его в состав Политбюро, но это предложение Сталин, желавший во что бы то ни стало сохранить репутацию умеренного, отверг.
