Сергей последовал за ним. В бледном свете подготавливающегося утра они рассмотрели друг друга.
Обладатель фонарика был довольно крупным, чернявым, коренастым мужиком с испитой физиономией и недельной щетиной. Черные патлы начинали седеть. Нос был когда-то сломан.
– Сергей, говоришь. Ну что ж, это хорошо, я тоже Сергей.
Он протянул руку, и Сергей неуклюже ее пожал.
– А мамка твоя говорила, что и батька твоего Серегой звали. Выходит, я тебе теперь как бы заместо него, – ухмыльнулся он.
«Незаменимых нет. Если больше двух месяцев с ней, уже, считай, долгий заход».
– Понятно, – Сергей посмотрел на его нос без выражения.
Новый отчим поскреб в затылке и пожал плечами.
– А я, ты знаешь, че-то не это самое. Любка-то мне вчерась говорила, что сынок приедет. А я че-то и не понял. Думал, мальчонка какой. А тут вон лось здоровый.
Он заржал и хлопнул Сергея по плечу.
– Я и не врубаюсь, что за ху…, в смысле, кто там по чердаку скребется. Сначала подумал, что кошка, – делился он своей логической цепочкой. – Но потом смотрю, че-то не похоже на кошку. Шумно больно. А кошки-то, они ж наоборот как бы… Бесшумные. Ну, я и решил, что ворье какое. Или бомж. Напугать-то не хотел. Ты уж извини.
– Да ерунда, – пожал плечами Сергей.
– О, молодец. Надо проще к делу подходить. Ну, пойдем мамку будить.
Они вошли в избу. Помещение по-прежнему оглушал материн храп.
– Люб! – позвал новый отчим. – Любка!
– Храу-у-у-у-у-хр-р-р-ры-ы-ы-ы, – был ответ.
– Любка, мать твою, приехал твой!
– Хиу-у-у-у-у-ур-р-р-р-р!
Мужик повернулся к Сергею, прикрыв глаза и выставив ладонь вперед – мол, не боись, ща все будет.
Он поднялся по лесенке, прислоненной к печи, на две ступеньки, осторожно приподнял драный плед, под которым спала мать, быстро обхватил одну из щиколоток рукой, второй рукой стал чесать ей ступню. Нога задрыгалась, послышался несильный визг, после чего над печкой, пытаясь высвободить ногу, показалась сама Любка, тряся нечёсаной бесформенной копной блеклых волос.
– Ай, паразит, выродок окаянный, отдай ногу!
Пытка продолжалась.
– Да проснулась я уже, прекрати!
Мужик вошел во вкус.
– Ах ты сука!
Любка свободной ногой треснула ему в рожу, он откинулся назад, отпустив, наконец, ее ступню, и грохнулся с лесенки.
Ворчливо матерясь, она стала спускаться с лесенки. «Отчим», который уже успел вскочить на ноги, смачно шлепнул ее по заднице. Она не отреагировала.
Сергей смотрел на это молча, тая неприязнь в себе, никак не показывая, зная свое место, осознавая свою никчемность, которую мать внушила ему с рождения.
Она сунула ноги в драные шлепки, один из которых был зашит бечёвкой. Прошлёпала мимо Сергея, не взглянув, села за стол, взяла сигарету из пачки, и, чиркнув старинным огнивом, прикурила, щурясь на дым.
– Ну что, мы, наконец, получили явление Христа народу? – все-таки удостоила она его приветствием.
В детстве у него были какие-то совершенно иные ассоциации с этой фразой. Но в Москве он сходил на экскурсию в Третьяковскую галерею, где подробно рассказывали о картине. И теперь эта фраза звучала не так обидно. Даже совсем не обидно. А скорее как-то нелепо. Вряд ли его мать видела хотя бы репродукцию той картины.
Мужик уселся на второй табурет. Сергей остался стоять, так как сесть было некуда. Он прислонился к бывшей когда-то белой печке.
Мать тут же протянула вперед руку с сигаретой.
– Ну, куда ты прислоняешься, идиот несчастный?! Щас же весь рукав белый будет. Совсем отвык в городе?
Сергей поспешно отошел от печки и отряхнул рукав, который действительно немного испачкался в мелу.
– Представляешь, по чердаку шарился, – то ли наябедничал, то ли просто поделился мужик с Любкой.
– Это зачем еще? – она как-то испуганно посмотрела на сына.
– Хотел посмотреть, в порядке ли гроб. Вы же еще спали, – попытался объясниться Сергей.
– Какой гроб? – мать еще сильнее испугалась.
Сергей сглотнул.
– А, ну да. Еще не проснулась, – мать тоскливо вздохнула. – Да, вот так. Живет человек, и нету.
– Все там будем, – подхватил новый «отчим».
«Ты в первую очередь», – Сергей мрачно посмотрел на него исподлобья.
– А ты его достал? – спросила мать.
– Н-нет. Не успел, – Сергей начал общипывать заусенцы у себя на пальцах.
– Ну, так достань. Надо отнести его. А то вон мечутся, ищут. Конечно, послать бы их, по-хорошему, надо. Тамарка-то сквалыгой той еще была. Я, надысь, у нее полтинник просила, так не дала. Но да ладно. Мертвых что уж попрекать. Зла не держу я.
По ее поджатым губам было видно, что держит.
– Хорошо, – послушно отозвался Сергей, как будто ему снова было десять, и сделал шаг к двери, потом обернулся.
Ему не жалко было денег на гроб для матери, но очень не хотелось задавать этот вопрос.
– А ты… – начал он, надеясь, что мать догадается, о чем он.
Мать скучающе на него посмотрела.
– То есть, гроб я сейчас отнесу, потом как…
Мать вскипела мгновенно:
– Да что ты елозишь, как по мокрому? Чего хочешь сказать – говори.
– Нет, ничего.
Он вышел во двор, обошел дом и собрался уже забраться по лестнице, как позади послышались торопливые шаги «отчима».
Он лучисто улыбнулся Сергею, показывая гнилые зубы.
