С. ГЕНЗБУР: Я нахожусь внутри своей собаки. Здесь газы. Горючие газы. И я зажигаю... спичку.
БАЙОН: Потому что уже ничего не боишься?
С. ГЕНЗБУР: Нет, чтобы увидеть кишки своей собаки. Я доволен, ведь я ее очень люблю. Раз она была у меня в голове, когда я был жив, то теперь я решил оказаться у нее в животе.
БАЙОН: Абсолютный цинизм. Ты все время остаешься внутри собаки или ты можешь из нее выбираться?
С. ГЕНЗБУР: Я выглядываю через дырку. «Глаз был в анусе и смотрел на Каина...»[48]
БАЙОН: А как ты там очутился?
С. ГЕНЗБУР: Мгновенным напряжением воли.
БАЙОН: И что там, в животе?
С. ГЕНЗБУР: Кишки. Кишка.
БАЙОН: Этот живот, это чрево подменяет тебе чрево матери, нет?
С. ГЕНЗБУР: Точно.
БАЙОН: Значит, твоя мать была собакой?
С. ГЕНЗБУР: Нет. Вовсе нет! Моя мать жива. И я не хочу, чтобы она умирала[49].
БАЙОН: Да, но мы говорим о прошлом...
С. ГЕНЗБУР: Да, мы говорим о прошлом, но она по-прежнему жива. (Ему явно неловко.)
БАЙОН: Как твоя мать отреагировала на твою смерть?
С. ГЕНЗБУР: Не знаю. Я бы не хотел, чтобы она за меня переживала... Ну ладно, проехали. (Пауза. Возникает некоторая неловкость, чувствуется напряжение. Беседа, кажется, завязла, и Гензбур замкнулся в себе.)
БАЙОН: Ладно, хорошо. Итак, ты был не один, когда это случилось?
С. ГЕНЗБУР: Нет. Потому что... я был с одной.
БАЙОН: Это еще не означает, что ты был не одинок... Сколько ей лет? Двенадцать?
С. ГЕНЗБУР: (Смех.) Нет. В восемьдесят девятом она была... на тридцать лет моложе меня. Следовательно, ей было двадцать шесть лет.
БАЙОН: Рыжая? Блондинка? Брюнетка?
С. ГЕНЗБУР: Евразийка.
БАЙОН: Значит, не волосатая?
С. ГЕНЗБУР: Не какая?
БАЙОН: Не волосатая. Ты был пьян, когда это случилось?
С. ГЕНЗБУР: Нет, но... Мой бокал разбился до того, как разбился я сам.
БАЙОН: Это последний звук, который ты слышал?
С. ГЕНЗБУР: Нет, я услышал пистолетный выстрел.
БАЙОН: Бокал хрустальный или стеклянный?
С. ГЕНЗБУР: Из общепитовских стаканов я не пью. Предпочитаю риск.
БАЙОН: А ты бы хотел, чтобы это произошло как-нибудь иначе?
С. ГЕНЗБУР: Ого! Смерть от убийственного минета? Эта китайская пытка описывается в «Саду пыток» Октава Мирбо[50] и заключается в семи последовательных минетах. На седьмом ты уже харкаешь кровью. Вполне приемлемая смерть.
БАЙОН: А он не мог произойти случайно, этот свинцовый передозняк?
С. ГЕНЗБУР: Передозняк, но через посредника. Я бы сказал ему спасибо за то, что он для меня сделал.
БАЙОН: Ты не думал об этом, когда умер Леннон[51]?
С. ГЕНЗБУР: Нет. Я думал об этом во время страсбургских событий[52]. А еще когда пел «Бог — еврей» и «Ностальгия — товарищ»... в 1981-м. Ну, в общем, я сам нарывался[53].
БАЙОН: Насчет «Бога — еврея», то дело еще, судя по всему, зашло не так далеко, ведь ты умер только... в восемьдесят девятом?
С. ГЕНЗБУР: Да, да. У меня все развивалось по нарастающей. Так уж я был устроен.
БАЙОН: А в Страсбурге тебе показалось, что «это» подобралось к тебе ближе некуда?
С. ГЕНЗБУР: М-да. В карманах были припасены стволы и бутылки с зажигательной смесью. Как с одной, так и с другой стороны.
БАЙОН: В Страсбурге и жизнь била через край: вокруг тебя, с тобой были люди; чувствовалось драматическое напряжение...
С. ГЕНЗБУР: Политика. Ощущение как на митинге.
БАЙОН: А тебе бы понравилась смерть политическая?
С. ГЕНЗБУР: Политическая или поэтическая?
БАЙОН: Если бы ствол вытащили в тот момент, когда ты пел «Марсельезу», и выстрелили, это была бы политическая смерть, нет?
С. ГЕНЗБУР: Уже столько людей умерло, распевая «Марсельезу»... На одного стало бы больше.
БАЙОН: И все же это было бы чертовски парадоксально...
С. ГЕНЗБУР: Чертовски парадно и сально.
БАЙОН: Итак, ты уверен, это не могло произойти по-другому?
С. ГЕНЗБУР: В больнице? Я бы скорее сам себя прикончил. Предложить себе помощь... в оказании себе последней помощи.
БАЙОН: А ты раньше представлял, что все произойдет именно так?
С. ГЕНЗБУР: Я часто об этом думал... Например, я думал об этом в восемьдесят первом... И в восьмидесятом тоже, потому что мне угрожали смертью, когда я пел «Марсельезу». И...
БАЙОН: Угрозы антисемитского характера?
С. ГЕНЗБУР: Да, да, «Размажем падлу!»[54] Хотя это носило эпизодический характер.
БАЙОН: А ты думал об этом, когда был моложе?
С. ГЕНЗБУР: После первого сердечного приступа[55]. Тогда я решил... Я сказал себе: «Против жизни противоядия нет». До этого я никогда об этом не думал.
БАЙОН: Но в твоих песнях это все же присутствует...
С. ГЕНЗБУР: Человек чувствует присутствие смерти всегда, если, конечно, он не полный мудак.
БАЙОН: А твоя навязчивая идея черного цвета — это было еще до сердечного приступа?
С. ГЕНЗБУР: Черный — это не... Психиатрические больницы окрашены белой краской. Для меня черный цвет — это абсолютная неукоснительность. Цвет смокинга.
БАЙОН: Смерть ведь тоже неукоснительна?
С. ГЕНЗБУР: Здесь нет ни черного, ни какого бы то ни было понятия о цвете. Никаких свойств, никаких цветов. Цвета есть цвета радуги, а серый, черный и белый — это валёры, значения. Для художника. Каким я и был. Ни запах, ни аромат, ни слух...
БАЙОН: И страха уже нет?
