Оглядываясь на прошлое и разбираясь в событиях, которые привели его к похищению денег, Герствуд теперь находил для себя смягчающие обстоятельства. Что он сделал особенного? Почему он оказался выброшенным за борт? Откуда все эти напасти? Казалось, только вчера он был состоятельным человеком и жил в полном комфорте. И вдруг у него все вырвали из рук.
«Уж она-то, во всяком случае, не заслужила того добра, что ей досталось от меня! — думал он, вспоминая про жену. — Если бы люди знали правду, все единодушно решили бы, что я ничего особенного не сделал».
Из этого вовсе не следует, что у Герствуда было желание изложить кому-нибудь все факты. Это было лишь стремлением морально оправдать себя в собственных глазах. В борьбе с надвигавшейся нуждой ему необходимо было сознавать себя честным человеком.
Однажды под вечер, недель за пять до закрытия бара на Уоррен-стрит, Герствуд отправился по трем или четырем объявлениям, которые он нашел в «Геральде». Один бар находился на Голд-стрит. Герствуд доехал до этого места, но даже не вошел внутрь. Это был простой кабак, до того жалкий, что ему стало противно. В другом месте, на Бауэри, он нашел красиво обставленный бар. Здесь, неподалеку от Грэнд-стрит, был расположен целый ряд подобных заведений.
Три четверти часа Герствуд беседовал о своем вступлении в товарищество с владельцем бара, который утверждал, что решил взять компаньона только из-за слабого здоровья.
— Сколько же потребуется денег, чтобы приобрести половинную долю? — спросил Герствуд.
Он прекрасно знал, что располагает самое большее семьюстами долларами.
— Три тысячи, — последовал ответ.
Лицо Герствуда вытянулось.
— Наличными? — спросил он.
— Наличными.
Герствуд сделал вид, будто размышляет над выгодностью предложения и, возможно, еще согласится, но во взгляде его сквозило уныние. Он поспешил закончить разговор, сказав, что еще подумает, и тотчас же ушел.
Владелец бара более или менее разгадал его мысли.
«Едва ли это серьезный покупатель, — сказал он себе. — Что-то он не так разговаривает».
День был свинцово-серый и холодный. Пронизывающий ветер напоминал о близости зимы. Герствуд направился еще в одно место, близ Шестьдесят девятой улицы. Было уже пять часов, когда он прибыл туда. Сумерки быстро сгущались. Владельцем бара оказался толстый немец.
— Я к вам по поводу вашего объявления в газете, — сказал Герствуд, которому не понравились ни бар, ни его хозяин.
— Уже все! — ответил немец. — Я решил не продавать.
— Вот как? — удивился Герствуд.
— Да, и кончен разговор. Уже все.
Немец больше не обращал на него внимания, и Герствуд обозлился.
— Ладно! — отозвался Герствуд, поворачиваясь к двери. — Проклятый осел! — процедил он сквозь зубы. — На кой же черт помещает он объявления в газете?
Крайне угнетенный, направился он домой, на Тринадцатую улицу. Керри хлопотала на кухне, и только там горел свет. Герствуд чиркнул спичкой, зажег газ и уселся в столовой, даже не поздоровавшись с Керри.
Она подошла к двери и заглянула в комнату.
— Это ты, Джордж? — спросила она.
— Да, я, — отозвался Герствуд, не поднимая глаз от вечерней газеты, которую он купил по дороге.
Керри поняла, что с ним творится что-то неладное. В угрюмом настроении Герствуд был далеко не красив: морщинки возле глаз обозначались резче, а смуглая кожа принимала какой-то нездоровый сероватый цвет. Вид у него в такие минуты был непривлекательный.
Керри накрыла на стол и поставила еду.
— Обед готов, — заметила она, проходя мимо Герствуда.
Он ничего не ответил и продолжал читать.
Керри села за стол на свое место, чувствуя себя глубоко несчастной.
— Ты разве не будешь есть? — спросила она.
Герствуд сложил газету и перешел к столу. Молчание лишь изредка прерывалось отрывистыми «передай, пожалуйста…».
— Сегодня, кажется, очень скверная погода? — заметила через некоторое время Керри.
— Да, — ответил Герствуд.
Он только ковырял вилкой еду.
— Ты все еще думаешь, что бар придется закрыть? — спросила Керри, пытаясь навести разговор на тему, часто обсуждавшуюся за столом.
— Не думаю, а знаю! — бросил он с ноткой раздражения в голосе.
Его ответ рассердил Керри. У нее и без того был невеселый день.
— Ты мог бы и не говорить со мной таким тоном, — сказала она.
— Ох! — вырвалось у Герствуда.
Он отодвинулся вместе со стулом от стола, собираясь, видимо, что-то добавить, но промолчал и снова принялся за газету.
Керри поднялась, с трудом сдерживая себя. Герствуд понял, что она обиделась.
— Не уходи, Керри! — сказал он, видя, что она направляется в кухню. — Доешь хотя бы.
Керри, ничего не ответив, прошла мимо него.
Герствуд еще некоторое время почитал газету, потом поднялся и стал надевать пальто.
— Я немного пройдусь, Керри, — сказал он, заходя на кухню. — Мне что-то не по себе.
Керри молчала.
— Не сердись, — продолжал Герствуд. — Завтра опять все будет хорошо.
Он смотрел на нее, но она мыла посуду, не обращая на мужа ни малейшего внимания.
— До свиданья, — сказал он, наконец, и вышел.
