Понурившись, уходят иудеи из сада, из страны, из жизни. Они похожи на отступающее в беспорядке войско. У иных остались лошади или ослы, но многие идут пешком, как некогда из Египта… Часть изгнанных иудеев отправится в Португалию – король Хуан II за определенную плату разрешит им безопасный проезд в Африку. Другая часть направилась в Неаполь, и во время этого путешествия среди них многие заразятся чумой и умрут – среди них и эта некрасивая еврейская девушка, так преданно глядящая на своего жениха. Она умрет у него на руках, а он доберется до Генуи, где, впрочем, ему нельзя будет задерживаться. По закону ни один иудей не должен там оставаться больше трех дней. Поистине печальной будет участь этих людей, смело решивших сохранить веру отцов и отправившихся в путешествие к новым землям. В Кадисе они будут ожидать, что море расступится перед ними, подобно тому как это случилось во время великого Исхода их предков. Повезет только тем иудеям, которые попадут в Рим, поскольку старый грешник Борджиа, папа Александр, даст им убежище, не столько по доброте, сколько из мудрости.
И воистину удивительна будет судьба Бартоломе, сына Алонсо де лас Касаса. Вместе с отцом он эмигрирует на карибский остров Эспаньола и вступит в орден доминиканцев. Бартоломе станет миссионером и писателем, автором труда «История Индий», редактором судового журнала Колумба, но делом своей жизни сделает он защиту индейцев от геноцида. Он откроет миру глаза на зверства конквистадоров в Перу, поставит под сомнение право собственности Испании на сокровища из выкупа, уплаченного за освобождение вождя инков Атахуальпы, а также на ценности, найденные и взятые в местах захоронений коренного населения, благодаря ему будут, пусть временно, отменены правила энкомьенда, устанавливавшие рабский труд в испанской Америке, и благодаря ему же будут приняты новые законы в защиту индейцев в колониях…
– Что ж, только за это стоит благодарить Томаса Торквемаду, Великого Инквизитора! Ступай, дитя мое, предайся забавам, свойственным твоему возрасту, но думай и помни. Мы продолжим завтра…
От этих бесед у Василия оставалось странное послевкусие – брат Сальваторе к чему-то готовил его, но вот к чему? Для чего он говорил ученику все это?
– В особую вину римской инквизиции ставят суд над Галилеем. Дитя мое, я читал старинные документы, и они немало позабавили меня. Ты думаешь, Галилей был беззащитным старым ученым, у которого под пытками вырвали отречение? О нет! У него были весьма могущественные покровители – папа Урбан Седьмой писал в его честь стихотворные оды, ему симпатизировал ватиканский секретарь Чиамполи, а великий герцог тосканский Фердинанд Второй почитал его как своего учителя. Благодаря их вмешательству Галилей провел в заключении всего восемнадцать дней, и тюремной камерой служил ему комфортный кабинет в здании инквизиционного трибунала. После вынесения приговора Галилея поселили на одной из вилл Медичи, откуда он был переведен во дворец своего друга, архиепископа Пикколомини. Там он провел остаток жизни – ему запрещалось только лишь выезжать в другие города, но и на этот запрет инквизиция смотрела сквозь пальцы. А Джордано Бруно? Ведь ореол ученого придала ему лишь огненная казнь! А при этом Бруно не был ни физиком, ни астрономом. Его идеи нельзя назвать научными не только с позиций современного знания, но и по меркам науки прошлого века. Бруно не занимался научными исследованиями и пострадал не за свои научные взгляды и открытия – просто у него их не было! Исследование работ Джордано Бруно, в которых он излагает взгляды Коперника, показывает, что Бруно совершенно не разбирался в предмете. Eго работы – нагромождение бессмыслиц. Для Бруно Коперник был лишь провозвестником возрождения древней философии Гермеса Трисмегиста. Идею множества миров он использует как метафору для рассмотрения взглядов протестантов и католиков как сходных по смыслу – дескать, звезды имеют одинаковый статус, но их много! К тому же по переписке Бруно можно судить о том, что у него был отвратительный характер, он нетерпимо относился к оппонентам и тем нажил себе немало врагов.
– Нельзя же казнить человека за дурной нрав, – осторожно заметил Василий.
