Адриенна: То есть в Мексике ты увидела реальность настолько же необыкновенной, яркой и чувственной, какой раньше ее воображала?
Одри: Думаю, да. Мне всегда казалось, что я должна придумать, создать ее в своей голове. В Мексике я поняла, что такое даже нельзя придумать, если оно не произойдет или не может произойти. Я не знаю, когда это произошло со мной впервые – помню истории, которые нам рассказывала мама про Гренаду в Вест-Индии, где она родилась… Но тогда, утром в Мексике, я поняла, что мне не придется до конца жизни придумывать красоту. Помню, как пыталась рассказать об этом озарении Евдоре и не находила слов. Помню, как она сказала: «Напиши стихотворение». Когда я попыталась написать стихотворение о том, что я чувствовала в то утро, у меня не вышло – у меня была только память о том, что это возможно. Это было невероятно важно. Я знаю, что вернулась из Мексики совсем, совсем другой, и во многом благодаря тому, чему научилась у Евдоры. Но более того, это было своего рода высвобождение моего творчества, высвобождение меня самой.
Адриенна: Потом ты вернулась в Нижний Ист-Сайд, верно?
Одри: Да, я вернулась к своей подруге Рут и начала искать работу. Год проучилась в университете, но я не могла находиться в мире этих людей. Так что я подумала, что могу стать медсестрой. Было очень сложно найти хоть какую-то работу. Я думала – ну ладно, получу лицензию медсестры и тогда вернусь в Мексику…
Адриенна: Со своим ремеслом.
Одри: Но это тоже оказалось невозможно. У меня не было денег, а Черным женщинам не давали стипендий для обучения на медсестер. Тогда я этого не понимала, потому что мне сказали только, что у меня слишком плохое зрение. Но когда я вернулась, первым делом я написала прозаический текст про Мексику под названием «Ла Йорона». Ла Йорона[75] – легенда из этой области Мексики, в районе Куэрнаваки. Ты знаешь Куэрнаваку? Ты знаешь большие барранкос[76]? Когда в горы приходят дожди, по большим ущельям скатываются валуны. Звук первого обвала раздается за день-два до дождя. Кучи камней, скатывающихся с гор, подают голос, а эхо повторяет его, и получается звук, похожий на рыдания, а на фоне шумит вода. Модеста, женщина, которая жила в доме, где я остановилась, рассказала мне легенду о Ла Йороне. У одной женщины было трое сыновей. Однажды она нашла своего мужа в постели с другой женщиной – это история Медеи[77] – и утопила сыновей в барранкос, утопила своих детей. И каждый год примерно в это время она возвращается оплакать их смерти. Я взяла эту легенду, соединила со своими переживаниями и написала рассказ «Ла Йорона». Это история, по сути, про мою мать и меня. Я как бы взяла свою мать и поставила ее на это место: вот эта женщина, которая убивает, которая хочет чего-то, женщина, которая пожирает своих детей, которая хочет слишком многого, но не потому что она злая, а потому что она хочет вернуть собственную жизнь, но она уже настолько искажена… Это был очень странный неоконченный рассказ, но динамика…
Адриенна: Звучит так, будто ты пыталась соединить две части жизни: свою мать и то, чему ты научилась в Мексике.
Одри: Да. Понимаешь, в этом тексте я никак не работала ни с тем, насколько сильно я впитала в себя свою мать, хотя это так, ни с тем, как я сама была в это включена. Но это красивая история. Отрывками она хранится у меня в голове, в том месте, где у меня источник стихов, фраз и всего такого. Я никогда не писала прозу ни до этого, ни после, до сих пор. Я опубликовала ее под именем Рей Домини в журнале…
Адриенна: Почему ты взяла псевдоним?
Одри: Потому что… я не пишу рассказы. Я пишу стихи. Поэтому я должна была поставить под ней другое имя.
Адриенна: Потому что это другая часть тебя?
Одри: Именно так. Я пишу только стихи, а тут этот рассказ. Но я взяла имя «Рей Домини», что значит «Одри Лорд» на латыни[78].
Адриенна: Ты правда не писала прозу со времен этого рассказа и до тех пор, пока не написала «Поэзия – не роскошь» пару лет назад?
Одри: Я не могла. Не знаю почему, чем больше стихов я писала, тем сильнее чувствовала, что не могу писать прозу. Меня просили отрецензировать книгу, или составить аннотации, когда я работала в библиотеке, – не то чтобы мне не хватало навыков. К тому моменту я умела составлять предложения. Я умела построить абзац. Но как можно передать глубокие чувства линейными, сплошными блоками печатного текста – это казалось мне чем-то загадочным, непостижимым.
Адриенна: Но ведь письма ты писала молниеносно, разве нет?
Одри: Ну, я не писала письма как таковые. Я записывала поток сознания, и для тех, кто были мне достаточно близки, это годилось. Подруги вернули мне письма, которые я отправляла им из Мексики – странно, но эти мои письма самые внятные. Я помню ощущение, что я не могу сосредоточиться на мысли достаточно долго, чтобы проследить ее от начала до конца, хотя над стихотворением я могла думать днями напролет, уходить в его мир.
