Адриенна: Как ты думаешь, это было потому, что ты продолжала представлять себе мышление как таинственный процесс, которым занимаются другие, и думала, что тебе это нужно тренировать? Что для тебя это не естественно?
Одри: Это был для меня очень таинственный процесс. Более того, со временем я стала относиться к нему с подозрением, потому что видела, как много ошибок совершается во имя его, так что я перестала его уважать. С другой стороны, я и боялась его, потому что я пришла к некоторым неизбежным выводам или убеждениям насчет своей жизни, своих чувств, и эти выводы не поддавались осмыслению. А я не собиралась их бросать. Не собиралась от них отказываться. Они были слишком дороги мне. Они были моей жизнью. Но я не могла проанализировать или понять их, потому что они не имели того смысла, который меня учили искать через понимание. Это были вещи, которые я знала и не могла высказать. И не могла понять.
Адриенна: То есть не могла выделить их, проанализировать, обосновать?
Одри: …Написать о них прозу. Да. Я написала много таких стихов – это те, по которым ты познакомилась со мной, из «Первых городов»[79], еще в старшей школе. Если бы меня попросили рассказать что-нибудь об одном из этих стихотворений, я бы говорила банальнейшие вещи. Единственное, что у меня было, – это ощущение, что я должна держаться за эти чувства и должна как-то выпустить их наружу.
Адриенна: Но они тоже преобразовывались в язык.
Одри: Да. Когда я писала что-то, в чем наконец получалось это ухватить, я читала это вслух, и оно оживало, становилось реальным. Оно начинало повторяться, как эхо, и я понимала: я попала в точку, это оно. Как колокол. Верная нота. Так и находились слова.
Адриенна: Связано ли для тебя писательство с преподаванием?
Одри: Я знаю, что учить кого-то – это техника выживания. Для меня, и думаю, в целом, это единственный способ по-настоящему учиться. Потому что так я сама училась всему, что было необходимо, чтобы жить дальше. И я исследовала эти вещи и учила этому других в то же самое время, когда училась этому сама. Я учила саму себя вслух. Всё это началось в Тугалу[80], на поэтическом семинаре.
Адриенна: Ты была больна, когда тебя пригласили в Тугалу?
Одри: Да, мне было… Я чуть не умерла.
Адриенна: Что произошло?
Одри: Диана Ди Прима – это было в 1967-м – открыла «Поэтс Пресс»[81]. И сказала: «Знаешь, пора бы тебе написать книгу». А я ответила: «Кто же ее издаст?» Я хотела отложить те стихи, потому что поняла, что слишком много правлю их вместо того, чтобы писать новые, и именно так я поняла, снова опытным путем, что поэзия – это не пластилин. Нельзя постоянно переделывать стихотворение. Оно такое, какое есть, и надо знать, когда остановиться, и если тебе нужно сказать что-то еще, ничего страшного. Но я всё шлифовала и шлифовала их, и Диана сказала: «Пора их печатать. Выпусти их». И «Поэтс Пресс» напечатало «Первые города». И вот я работала над этой книгой, готовила ее, и она должна была пойти в печать… Мне прислали корректорские правки, я опять взялась шлифовать и тут поняла: «Это будет книга!» Я ставлю себя под удар. Эти стихи будут читать люди, которых я даже не знаю. Что же будет?
Казалось, это переломный момент, а я вся горела в делах, потому что с деньгами дома было очень плохо. Я взяла и устроилась на работу, днем я сидела с двумя детьми, а по ночам работала в библиотеке. Джонатан плакал каждый вечер, когда я уходила, и я слышала его крики, когда шла по длинному коридору до лифта. Я работала ночами, и устроилась в ученицы к мастеру по витражным окнам, и подрабатывала в офисе у матери, и устраивала Рождество для друзей и подруг; и сильно заболела – я перестаралась. Мне было так плохо, что я не могла встать, и к телефону подошел Эд[82]. Звонил Гален Уильямс из Поэтического центра[83], он спросил, не хочу ли я поехать в поэтическую резиденцию в Тугалу, Черный колледж в Миссисипи. Меня рекомендовали на грант. Это Эд сказал: «Ты должна поехать». У меня был такой упадок сил, что я не представляла, как это сделать. Мысль о том, что кто-то видит во мне поэтессу, была очень пугающей. Книга, кстати, еще даже не вышла, понимаешь?
Адриенна: Но вдруг тебя уже принимают всерьез какие-то незнакомые люди.
