– Вижу сожженное поле, деревню, колючую проволоку.
– Поверни винт в середине. Дай я посмотрю. Вот, – снова передал ей бинокль, – видишь, за проволокой чуть заметная зеленая полоска? Это бруствер засеян просом для маскировки, а за ним – противотанковый ров метров пять-шесть в глубину, да столько же в ширину. Ребята ходили в разведку, говорят, на метр, а где и глубже, в нем вода. У нас с неделю как сухо стало, а то всё дожди шли, поналивало воды. Теперь понимаешь? Зачем этот цирк? Не только танк, но и человек шесть метров не перепрыгнет. Это спуститься надо, а потом выбраться!
– А если мост навести? Или в другом месте перейти?
– Понимаешь, этот ров полукольцом непрерывно окружает весь запорожский плацдарм, до самого Днепра. Он пристрелен косопулеметным огнем дзотов. Сколько мостов надо? Как их строить под огнем? Ты что говоришь? А здесь видела, люди, как муравьи, лезут – пять минут, и отделение наверху!
– А танки, орудия как?
– Это дело саперов, подорвут края, сделают проходы.
– Я так лезть по человеку не сумею, наверное, – растерялась Мария.
– Ничего, мужики не все умеют. Для таких лестницы наделаны. По лестнице умеешь?
– Умею, а что это за бугры?
– Могильные курганы, и в каждом дзоты – укрепрайоны.
– Господи, каждого человечка на этой равнине, как на ладошке, видно! Как же это всё можно взять?
– Ничего, не такое брали! Только не забудь, полы шинели вот так заткни за ремень, а то мешать будут.
– Это знаю.
Стало совсем темно. Они вернулись в землянку. Семеныч укладывал скатанные бинты в санитарную сумку.
– Вот, дочка, значит, собрал тебе сумку. Посмотри сама, может, что не так?
– Спасибо, Семеныч. Завтра бой?
– Видать, бой. Давно готовимся. Он не спеша оторвал квадратик старой, проношенной по краям газетки, достал кисет, насыпал полоску табаку, послюнявил край, короткими, черными, как ветки черемухи, пальцами свернул «козью ножку». Присел около печурки на корточки, открыл дверцу, достал головешку, прикурил, сунул головешку обратно. Всё это не спеша, привычно. Мария задумчиво смотрела на него.
Ночью не спалось. В землянке душно, пахло сырой землей, перегретым железом печурки, табаком. Не спал Семеныч, Мария видела огонек цигарки. Она встала с нар, накинула шинель, переступая через ноги (мужчины спали на полу), вышла на свежий воздух. «Какие осенью темные ночи на Украине, – подумала она. – В двух шагах ничего не видно, у нас в Сибири светлее». Обгорелые деревья еще больше сгущали тьму. Это ей было знакомо: «Тактика выжженной земли» – объяснил ей в пути лейтенант. Немцы сжигали всё: деревни, леса, поля – всё, где могли укрыться русские, всё, что могло им помочь. Население, способное работать, угоняли, остальных: детей, стариков – расстреливали во рвах. Обуглившиеся деревья погибали, но стояли. И укрыться, и обогреться всё равно помогали. «Украинские деревья, не впервые вам гореть и выстоять!» – с нежностью подумала о них Мария. Сквозь паутинку ветвей радостно трепетала яркая звездочка, словно силясь оторваться от черного бархата небосвода и прыгнуть к ней в ладони. Противно заныло сердце. «Чего ты? – спрашивала она себя. – Боишься завтрашнего боя? Страшно? Трусиха, а как же все? Пусть лучше убьет, только не изуродует. Не надо, не надо об этом думать. Нельзя! Говорят, привыкают. Вот Семеныч чувствует себя, как дома. И я привыкну. Всё будет хорошо, – успокаивала она себя. – Тихо как!»
И тут, словно кто подслушал ее мысли. Глухо бухнуло орудие на той стороне. Наши ответили несколькими артиллерийскими выстрелами. Где-то далеко прострочил пулемет, и снова стихло. Вот на «той стороне» взлетело несколько осветительных ракет.
– Ждут наступления, а когда – не знают. Все светят ракетами, – басил приглушенно кто-то рядом. Глаза уловили в двух метрах от нее несколько силуэтов солдат, сидящих прямо на земле.
– Скорее бы, всё готово, к примеру, чего ждать? – отвечал высокий тенорок. – Вчера ждали, сегодня ждем, одна маята!
– По всему видно, утром начнется. Лейтенант Головко сегодня вечером еще раз предупреждал, чтоб в атаке на него поглядывали и, это самое, делали, как он. Какую-то цирку опять же придумали, – добавил он, довольный. Видно, цирковая учеба пришлась по душе.
– А чтоб сказать?
– Это самое, видать нельзя раньше времени, мало ли что…
– Ты чево, Липкин, молчишь? – звенел потихоньку тенорок. Семен Липкин, большой солдат, словно сделанный из костей мамонта, пошевелился. Огромный силуэт его качнулся из стороны в сторону, захрустели ветки под тяжелым телом.
– Замечталси.
Мария видела этого большого, толстогубого, доброго солдата в короткой шинели, который двигался осторожно, боясь кого-нибудь зашибить. Представила его смущенную улыбку, сама улыбнулась.
– От бабы сегодня весточку получил, – продолжал он задумчиво, мягко, – жалко ее, сердешную. Не по силам им тепереча в деревне работенка, заместо мужиков. Дуняша моя тихая, ласковая, до работы охочая. – Помолчал. – Порой глянет своими карими оченятами, как солнышком пригреет. И сыночек в мать пошел, не слыхать его в избе: сидит, пыхтит, в пальчиках малюсеньких что-нибудь перебирает, играется.
