– Да наплевать на нее. А я вот что хочу сказать: когда ваш коллега (он мотнул подбородком в сторону Мартена) принялся орать в подвале и допытываться, где я есть, я подумал, что он пришел перерезать мне глотку, и напугался.
– Я крикнул «это полиция», – заметил Сервас.
– Ну и что? Могли и соврать. У вас голос какой-то не фараонский… э-э-э… не полицейский.
– Так что за замечание? – мягко спросил Ковальский.
– Что?
– Какое замечание ты сделал Амбре Остерман?
Студент прикидывал, отвечать или нет, и явно колебался.
– Я пригласил ее выпить кофе.
– Ну, и?..
– А она рассмеялась мне в лицо.
Сервас заметил, как изменился у парня тон. В голосе вдруг появились нотки отчаяния и бешенства.
– Короче, у тебя ничего не вышло, так?
Домбр пожал плечами.
– Эта шлюха… да ее все студенты перетрахали…
– Ты говоришь о мертвой, давай-ка поуважительнее. И что ты ей на это сказал?
Парень заерзал на стуле.
– Я указал ей на один из трупов на столах и сказал, что… если она еще хоть раз заржет мне в лицо, то кончит вот так…
Ковальский поднял брови и подался вперед.
– А ты отдаешь себе отчет, что это называется смертельной угрозой? Да к тому же и мотив есть…
– Да ёшки-кармашки, это же все треп! Я в жизни никому зла не сделал.
– А фотографии у тебя в комнате, это как прикажешь понимать?
Сервас напрягся. Выйдя из госпиталя, они осмотрели его комнату вместе с еще одним студентом и скрыли, что нашли странные фотографии. Он тогда спросил себя, что будет, если адвокат защиты допросит охранника.
– Ну, это ведь тоже всего только фото…
– Ты сам снимал?
Домбр ухмыльнулся.
– Как бы мне это удалось?
– Тогда где достал?
– Тут есть черный рынок, там и купил.
– С какой целью?
– Что?
– Зачем тебе эти фото?
– Как это зачем? Это искусство, жесткое искусство!
– Искусство? – переспросил Ковальский, словно рыжий изрек что-то очень важное.
– Да, искусство.
– В любом случае фотографировать трупы без согласования с родственниками незаконно, ты это знаешь? – Он выдержал паузу. – Особенно в таких унизительных позах…
– Редко когда тот, кто помер, старается хорошо выглядеть.
– Да ты-то что знаешь о смерти? – возразил Ковальский, наблюдая за его реакцией.
В белых глазах вспыхнул огонек, а потом рыжий покачал головой.
– Да, конечно, ровным счетом ничего. Ничего, кроме фотографий.
Эти слова он произнес совершенно неискренним тоном, зажав в коленях сложенные руки, в позе защиты. Манжен и Сервас переглянулись.
– Где ты был в ночь с четверга на пятницу, с десяти до полуночи?
– Когда?
– Ночью в четверг, с десяти до полуночи, – повторил Ковальский.
Студент задумался.
– У себя в комнате.
– Кто-нибудь с тобой был?
– Э-э… Нет, я был один.
– Стало быть, никто это подтвердить не может?
– Никто, – нехотя выдавил из себя рыжий.
Сервас и Манжен снова переглянулись: судебный медик констатировал смерть обеих девушек в период с полуночи до двух часов ночи.
– Послушайте, но это не потому, что я был…
– А с полуночи до двух часов?
– Что – с полуночи до двух часов?
– Где ты был в это время?
– А?.. Не понимаю… С подружкой был.
Сервас почувствовал, что между ними словно пробежал электрический ток.
– Объясни.
– Она была на концерте и вернулась около полуночи.
– И остаток ночи вы провели вместе?
– Да.
– И как зовут твою подружку?
– Люси Руссель. Что-то я не врубаюсь. Это самое случилось с десяти до полуночи или с полуночи до двух? Можно как-нибудь поточнее?
– А где сейчас твоя подружка, где ее можно найти?
– У родителей. Она вернется на факультет завтра.
– Ты знаешь их номер телефона?
Седрик Домбр продиктовал номер.
– А тот человек, с которым ты разговаривал? – вдруг сказал Ковальский.
Студент застыл. Воцарилось молчание.
– Какой человек? – Лицо его словно свело судорогой.
– Тот, кого ты боишься… кто может причинить тебе зло…
– Да чушь все это… – огрызнулся парень. – Я был не в себе, нес всякую околесицу…
– Уверен?
В широко раскрытых глазах рыжего промелькнула искра ужаса. Он кивнул.
– И все-таки ты…
– Да отстаньте вы от меня с этим…
Седрик Домбр уже почти кричал, и они поняли, что он вот-вот расплачется. Парень затравленно глядел на полицейских.
– Я не хочу больше об этом говорить… Не хочу…
Вся группа собралась в другом помещении.
– Люси Руссель подтвердила, что в четверг вечером действительно была на концерте в центре Тулузы. Она пришла к Домбру уже около полуночи и оставалась там до восьми утра, а затем ушла на лекции.
Лоб шефа группы перерезала морщина.
– Надо бы ее выслушать, – сказал Ковальский.
– Но сегодня воскресенье, – заметил Манжен.
– Скажи ей, чтобы пришла завтра к началу дня. А с ее дружка глаз не спускать, они не должны пересечься.
– Вид у нее был очень удивленный, – сказал Манжен. – А он запаниковал, когда оказалось, что на первый отрезок времени у него нет алиби.
Ковальский кивнул.
– Знаю. И это говорит о том, что он понятия не имеет, в какое время все произошло.
– И что алиби у него – не фуфло, – прибавил Манжен.
Сервас откашлялся.
– Не уверен, правильно ли я понял: если он и виновен, то прекрасно знает, что никого не убивал между десятью и полуночью. Но тогда время указано неправильно.
