Холодный и жесткий тон этой реплики подействовал как пощечина. Теперь и Манжен, и Ковальский станут относиться к нему с одинаковым отвращением. Сен-Бланка уткнулся в свои записи. И в этот момент Сервас понял, что только что скатился в группе на последнюю ступень иерархии, что было равносильно тому, чтобы стать для них неприкасаемым или прокаженным.
– Мне очень хотелось бы, чтобы ты рассказал нам, что делал в ночь с четверга на пятницу, – сказал шеф группы Лангу все тем же ледяным тоном. – И советую тебе усилиться. Потому что в этой комнате есть по крайней мере двое, у кого руки чешутся врезать тебе еще разок.
Сервас заметил, что Ланг вспотел: под мышками у него расплылись два темных пятна.
– С какого часа по какой? – спросил он.
– Начиная с девяти вечера, – ответил Ковальский.
Писатель задумался.
– С двадцати одного часа до двадцати трех включительно я смотрел фильм на видеомагнитофоне. Кассета должна быть еще там.
– Какой фильм?
– «Мой личный штат Айдахо»[14].
Ковальский встал и вышел, не сказав ни слова. Сервас понял, что он отправился навести справки о результатах обыска: была ли кассета в магнитофоне. Может, заодно и хотел показать писателю, что теперь он, Ко, – единственный заслон между ним и разгневанным Манженом. А тот не сводил с Ланга глаз, пока шеф отсутствовал.
– Итак, что было дальше? – сказал Ковальский, снова войдя в кабинет.
Он закурил еще одну сигарету.
– Дальше, с двадцати трех до двух ночи я работал над новой книгой. Около полуночи позвонил своему издателю, и мы проговорили почти двадцать минут.
– В полночь?
– Да. Можете проверить.
Ковальский и Сен-Бланка что-то отметили для себя. Ланг поскреб себе ноги сквозь брюки. В тесном кабинете, где сидели пять человек, становилось очень жарко.
– Я хочу пить, – сказал вдруг Манжен. – Кто-нибудь еще хочет?
Все, один за другим, ответили согласием.
– Можно мне попросить «Кока-колы» или стакан воды? – спросил Ланг.
Манжен никак не отреагировал. Он вернулся с питьем, все освежились и снова закурили, сидя напротив задержанного, у которого по лицу катились крупные капли пота. Под потолком повисло густое облако дыма.
– И никто не заходил? – допытывался Ковальский, отставив в сторону запотевшую бутылочку пива.
– Нет, – отвечал Ланг, тяжело дыша открытым ртом и переводя глаза со стакана воды, к которому пока никто не прикоснулся, на пачку сигарет.
– «Ягуар Даймлер Дабл Сикс» – твоя машина?
– Да.
– Когда ты ее в последний раз заправлял?
Ланг нахмурил брови и провел языком по пересохшим губам.
– Не помню. Недели две тому назад…
– Какой был день недели?
– Я же вам сказал…
– Постарайся вспомнить.
Из голоса шефа группы разом улетучились все интонации спокойной беседы. Ланг задумался.
– Во вторник, на автостраде, на въезде в Париж.
– В какой зоне?
Ланг посмотрел на них усталым взглядом и ответил. Ковальский сделал пометку. Отпил еще глоток. Отставил бутылку. Прищелкнул языком.
– Сколько раз ты выезжал с того времени?
– Вы шутите?
– А что, похоже?
Ланг дважды принимался перечислять, сколько раз. Ковальский тщательно записывал малейшую информацию в блокнот.
– Ты уверен, что ничего не забыл?
– Да.
– Ты недавно ездил на остров Рамье?
– Нет.
– Ты недавно навещал Амбру и Алису?
– Нет.
Ко посмотрел на часы и повернулся к Манжену.
– На сегодня все. Проводи его в камеру. Продолжим завтра утром.
– Но, черт возьми, вы не можете меня бросить вот так, без еды и питья, – запротестовал Ланг. – Это противоречит всем правилам…
Ковальский взял стакан с водой, к которому пока никто так и не прикоснулся, и отпил глоток. Потом плюнул в стакан и протянул его писателю.
Вечером Сервас вернулся домой совсем без сил. Каждая минута допроса больно била по нервам, возвращаясь в памяти с пугающей четкостью. Напряжение и насилие, царившие на допросе, глубоко потрясли его.
Александра почувствовала, что с ним что-то не то, и спросила, что случилось, но Мартен не стал отвечать, сославшись на усталость. Спать он отправился рано, но так и не смог сомкнуть глаз. Опершись на локоть, всматривался в лицо женщины, спавшей рядом.
Мартен встал и вышел в гостиную, к открытому окну. Пять часов утра, небо над домом напротив уже начало светлеть, на маленькой улочке царил покой. Он сварил себе кофе, вернулся в гостиную, забрав с собой чашку, и поставил ее на подоконник. Потом закурил одну сигарету, за ней другую, да так и остался у окна, глядя на зарождающийся день и думая о человеке, который спал сейчас – или не спал – в камере.
