Иногда встречались сразу после работы, ужинали в ресторане или дома у Кирилла. К первой совместной домашней трапезе он честно постарался приготовить еду самостоятельно, но, как в банальном фильме, сжег мясо до антрацитной черноты и твердости. Лиза бросилась на выручку, и они замечательно поужинали жареной картошкой с квашеной, в туманных капельках оливкового масла капустой. В последующие вечера готовили совместно. Кирилл оказался не таким уж безнадежным поваром, каким зарекомендовал себя в начале их встреч. Получалось замечательно — резать пахучую зелень, упругие помидоры, разноцветные, какие-то ненатурально красивые перцы, а рядом чувствовать его, Кирилла, который разделывает рыбу или маринует мясо. Болтали, спорили, вспоминали детство — но ни разу не говорили ни о Кате, ни о будущем, ни о любви.
Лиза каждый вечер уезжала домой, к настойчивым и зряшным расспросам Катерины, а Кирилл укладывался спать с ощущением ненапрасности жизни и ожиданием завтрашнего прекрасного дня.
Случалось, что увидеться мешали дела. Тогда они долго говорили по телефону, подробно рассказывая о прожитых часах, и оба неизменно удивлялись, как много, оказывается, нужно не забыть сообщить друг другу. Как-то Лиза поймала себя на том, что специально запоминает забавную уличную сценку, которую наблюдает с беспристрастием ученого, чтобы только потом, во всех деталях передав ее Кириллу, насладиться смехом вместе с ним.
Май катился к концу. По вечерам на асфальт ложились шероховатые теплые тени, небо полыхало закатами, а воздух, насыщенный тонким горьковатым ароматом цветов, пьянил.
Лизины студенты благополучно защитились, и если бы не Кирилл, она бы укатила в любимую деревню. Теперь же постоянно находились дела, не дававшие отъехать.
День тридцатое мая начался как обычно: с птичьего гама за окном. Зная, что сегодня предстоит изрядная нервотрепка, Лиза спала дольше обычного — вернее, изо всех сил старалась спать. Смыкала веки, ненадолго погружалась в легкую зыбь полудремы; иногда перед глазами возникали преувеличенно ясные, несуразные образы: появлялись, например, какие-то люди, приклеивавшие к лицам друг друга бороды из картофельных ростков. Лица были безглазыми. Там же почему-то находилась и она сама, с мотком веревки. Глаза открывались, Лиза смотрела на часы, выясняла, что прошло всего пятнадцать минут, и опять смежала веки. Но в окна брызгало солнце, с улицы доносился нарастающий шум, и она в конце концов сдалась — встала.
Катя уже уехала на работу. Лиза, шлепая босыми ногами по нагретому полу, побродила по квартире, не так давно принадлежавшей ей одной, и поняла, что соскучилась по одиночеству. Вечное присутствие сестры начинало потихоньку тяготить. Если бы квартира была хотя бы двухкомнатной! Лиза вздохнула.
Допустим, я на месяц уеду в деревню, Катя останется здесь полноправной хозяйкой, и, когда я вернусь, это жилище уже будет не совсем моим. Да и пустит ли она меня обратно? Лиса, Лиса, пусти переночевать…
Задумалась и поняла, что задалась этим вопросом абсолютно серьезно. Стало совестно. Какой бы Катька ни была взбалмошной, подозревать ее в подлости — безумие. Она никогда ничего не делала назло, никогда не мстила, никогда никому сознательно не причиняла вреда. Просто несется по жизни, подобно сильному ветру, и кто не увернулся — сам виноват.
Неожиданно Лизе вспомнилось, как давным-давно, в детстве, она впервые испытала боль от предательства, тем более невыносимого, что исходило оно от близкого родного существа, которому доверяла безгранично.
Они играли на пустыре в казаки-разбойники всей своей детской компанией, и Катя, заигравшись, запустила в соперника камнем. К несчастью, метко. Мальчик, Колька Леонов из параллельного класса, с воплем удрал домой. Игра сама собой прекратилась, все разбрелись. И когда взбешенные родители мальчика пожаловали к Полонским, Катька всю вину, не задумываясь, свалила на Лизу. На ходу сочинила целую эпопею, в которую заставила поверить не только родителей, но и себя, и даже Лизу. Зачем? Она ведь никогда не боялась наказаний! Лиза постаралась забыть выходку сестры как можно скорее, потому что как же жить с предателем под одной крышей? И вот только сейчас, спустя много лет, эта история всплыла в памяти. Когда нет уже ни детства, ни прежнего максимализма, ни обжигающих переживаний. А на любимом когда-то пустыре вместо снесенных в один день гаражей вылупился приземистый железобетонный уродец — здание банка.
