Груди камнем налились молоком, болели. На кофточке под соском появилось мокрое пятно. Она вышла во двор, зашла в открытый сарай и только чуть дотронулась до сосков, как из них, словно из маленьких леек, тонкими струйками забило молоко, падая на сено, устилающее пол.
Почувствовала облегчение. Потемнело. Валя подняла голову. Свет в двери загораживал молодой казах, смотревший на нее в комнате. Он удивленно смотрел на бьющие из сосков струи молока. Валя от стыда вспыхнула огнем, до слез.
– Уходи! Уходи! Чего тебе надо? – прикрыв руками грудь, сердилась она. По пальцам бежало молоко. Парень оторвал руки от косяка и исчез.
Валя расстроилась: стыдно идти в дом. К счастью, пришел молодой лейтенант, построил новобранцев во дворе и увел на железнодорожную станцию. Валя бочком проскользнула в пустую комнату.
Приехала домой утром. Сергей собирался умываться, на плече висело полотенце.
– Опять брал сахар? – устало упрекнула Валя. – Не для себя, для сына берегу.
– Нет, не брал, – поблескивая лукаво глазами, отрицал он, смахивая полотенцем сахар с верхней губы. Валя улыбнулась. «Мне тоже хочется сладкого, но я могу терпеть ради ребенка, а он, видно, не может. Потребность больше. Ругаю, а всё, как мальчишка, таскает понемногу».
– Вот, привезла муки, – говорила Валя, выкладывая на стол кулечек с мукой, комочек масла. Мешок, как живой, шевелился на полу. Она развязала его: с пронзительным криком, теряя перья, оттуда вылетела курица и забилась под стул.
– Вот этого зря выменяла, что с ней делать? Кормить нечем.
– А зачем кормить? Ее есть надо. Никогда не убивала куриц, не умею, – виновато призналась Валя.
– Это не вопрос, давай топор, сейчас мигом отрублю голову, она и пикнуть не успеет, – храбро заявил Сергей, как будто всю жизнь этим занимался. Валя принесла топор.
– Я выйду, боюсь, – сказала она. Сергей рассмеялся.
Потом она услышала крик курицы, удар топора. «Всё», – подумала она и вошла. Сергей стоял посредине комнаты бледный, словно отморозил щеки, держа курицу за ноги. Длинная шея без головы моталась из стороны в сторону, брызгая кровью.
– Горе мое, – смеялась Валя, – убийца! Дать нашатырного спирта? – взяла вату, макнула в нашатырный спирт. – На, понюхай!
– Не надо, пройдет! Честно сказать, я сам первый раз в жизни это делаю.
– А если б на фронт взяли? Как бы ты человека убил?
– Человека нет, а фашиста шлепнул бы, не дрогнула рука. Зол я на него. Курицу жалко, – добавил он, – а его нет.
– Ладно, приходи куриный суп есть, – поднялась на цыпочки, поцеловала в губы, ласково провела рукой по щеке, – побрейся, колючий, как кактус, – сморщила смешливо губы.
– Ты чего? – насторожился он. – Некогда.
– Да я не потому, – обиделась Валя, ей хотелось хоть немного ласки и внимания мужа.
Зима в этом году была суровая. Закуталась морозом стылая земля, затаилась. Тихо. Дышит, выдыхая паром всё живое: люди, обросшие инеем, собаки седые от куржака. Падают, на лету застывая, птицы.
Окно в комнате у Вали сначала разрисовалось серебряными папоротниками, а потом закрылось снежной толстой коркой и не пропускало свет. Топили плохо, в комнате холодно, как в ледяной пещере. Всё, что было из теплых вещей, Валя надела на себя. Закутанный старой шаленкой, неловко переваливаясь с ноги на ногу в новых валеночках, по комнате бегал Мишутка.
В коридоре послышались голоса, шаги приближались к Валиной комнате. Распахнулась дверь.
– Здравствуйте, я из райсовета. У вас лишняя площадь: на двенадцати метрах вас живет только трое, поэтому мы вам подселяем бабушку, эвакуированную из Ленинграда. Просим любить и жаловать, – сказала работница райсовета строго, словно предупреждая возражения, которые могли возникнуть. Пропустила впереди себя худенькую симпатичную старушку с узелком в руках, робко остановившуюся у порога.
– Проходите смелее, – дружелюбно пригласила Валя.
– Ну, вот и хорошо, – облегченно сказала женщина из райсовета.
– Вам, Вера Васильевна, – обратилась она к старушке, – в семье будет веселее, и вам помощь, – посмотрела она на Мишутку.
– Оставайтесь, располагайтесь, я пошла, мне еще более сотни человек расселить надо.
– Раздевайтесь, – взяла Валя из рук Веры Васильевна узелок, – проходите. Спать будете на диване. В тесноте, да не в обиде. Сейчас картошка сварится, позавтракаем. Мы с вами в основном втроем жить будем, муж приходит один раз в неделю, отоспится и опять на завод. У нас прохладно, накиньте шаль.
– Сколько малышу? – смотрела ласково на него Вера Васильевна.
– Большой, в феврале год исполнится. Напугал вас мороз? В Ленинграде, наверное, теплее?
– В этом году тоже очень холодно. У вас в комнате прохладно, а у нас совсем не топят, – и глаза ее затосковали. Валя поторопилась переменить тему.
– Вы одна жили?
– Одна. Старик месяц тому назад умер. Валя удрученно замолчала. «Не знаешь, о чем и говорить, чтоб не сделать ей больно. Вот время!» – думала она грустно.
– А дети, Вера Васильевна, есть?