– Не говори глупостей, – с улыбкой говорит ее бабушка. – Когда ты была маленькой девочкой, ты говорила мне, что у тебя когда-нибудь будет дочь и ты назовешь ее Рыжиком. Помнишь?
Она пытается вспомнить, пытается отыскать хлебные крошки, которые приведут ее к неведомому. Приходит воспоминание – когда-то она хотела иметь маленькую дочку, гладить ее мягкие рыжие волосы, пухлые щечки, сжатые кулачки…
– Если у тебя будут две дочери, может быть, ты сможешь назвать одну из них Руби.
Это упоминание о ее матери зажигает в сердце Скарлет огонек, который она тут же гасит.
– Бабушка, я больше не маленькая девочка.
Эсме подается вперед, берет внучку за подбородок и смотрит ей прямо в глаза.
– О, Скарлет, – говорит она. – Иногда ты говоришь такие глупости.
И девушка вдруг понимает, что как бы разумно это ни было, она не может продать кафе.
– Я не понимаю, как ты функционируешь, – говорю я.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ты, похоже, никогда не спишь.
Он пожимает плечами:
– Сейчас я сплю больше, чем прежде.
Я утыкаюсь лицом ему в грудь.
– Иногда мне кажется, что ты не совсем человек.
– Так оно и есть.
Улыбаюсь.
– Я тоже.
Лео целует меня в лоб.
– Я знаю, и это одна из тех вещей, которые я люблю в тебе больше всего.
Парень улыбается.
– Что?
– Ты сказал то, что я думаю?
Лео смеется, как будто это признание удивило его не меньше, чем меня.
– Да, – говорит он, все еще улыбаясь. – Думаю, да.
На сей раз все по-иному. На сей раз вам страшно.
Вы колеблетесь. Не повернуть ли назад? Но вы так долго ждали, что любопытство пересиливает страх, и вы переходите из одного мира в другой.
Вы идете по каменистой тропинке, сначала осторожно, потом все быстрее по мере того, как начинаете забывать про страх. Да и чего страшиться? Здесь ничего не изменилось, все осталось таким же, каким вы помните – тот же неподвижный воздух, тот же туман, тот же запах костров, те же тени, те же деревья, с которых сыплются белые листья.
Вы углубляетесь все дальше в лес, листья падают вам на плечи, и вы перестаете мерзнуть и беспокоиться. Вы надеетесь снова найти ту поляну и почувствовать то, что чувствовали прежде, удержать это чувство чуть дольше.
Вы слышите шум позади – что это, хруст ветки? Зов птицы? Скольжение подошвы по камню? Когда вы оборачиваетесь, сзади ничего нет. Ваши глаза уже приспособились к лунному свету, всматриваясь в тени, вы заходите все глубже в этот лес.
Услышав еще какой-то звук, останавливаетесь. Шуршат листья. Кто-то идет за вами. Вы ждете, но никто не приходит.
Вот опять.
У вас перехватывает дыхание. Это вовсе не шуршание, это голоса. Тихие-тихие голоса. Вы прислушиваетесь. Не человеческие голоса. Откуда вы это знаете? Это вам неизвестно, и в то же время известно как собственное имя. Ваше имя. Голоса шепчут ваше имя. Это как застрявший в вашей щеке крючок, тянущий вас все дальше. Спотыкаясь, вы идете на голоса, как рыба, которую медленно тянут к берегу. Затем крючок врезается еще глубже, голоса говорят то, чего вы никогда не хотели слышать, чему никогда не хотели верить. В вас поднимаются страх и отчаяние, они заполняют ваше сердце. Вы хватаетесь за грудь, чувствуя стеснение в ней, пытаетесь вдохнуть, но воздух превратился в горчичный газ. Ваше дыхание затруднено, затем оно прекращается совсем. Вы падаете на землю.
Мой брат родился вчера. Отчим повез меня в больницу, но я вовсе не радовалась. По правде говоря, мне даже не хотелось туда идти. Я бы отболталась от этого, если бы смогла придумать предлог.
Когда ма предложила мне подержать его, я покачала головой. Никогда не видела ее такой счастливой, довольной, спокойной и не хотела портить момент, хотела растянуть его. Я согласилась взять его, только когда она начала настаивать. Мама осторожно положила его на мои руки.
– Осторожнее с его головкой, – хором сказали мать и отчим.
– Да, – ответила им. – Я знаю. – Хотя на самом деле я не знала.
Я посмотрела на него, он не открыл глаза. Волосы у него были, как пух у одуванчика, казалось, что, если я чихну, они улетят. Я затаила дыхание.
– Он спит, – сказала ма. – Он много спит.
– Как долго они еще продержат тебя здесь? – спросил отчим, и в голосе его уже звучало раздражение.
– По меньшей мере, пять дней.
У меня упало сердце.
– Черт, – сказал он.
– Не чертыхайся при ребенке.
Они начали ругаться, и я перестала их слушать, ткнув младенца, чтобы заставить его подать голос и прекратить их перебранку. Тут он открыл глаза. Брат смотрел не на меня, а на что-то, чего я не могла видеть. Глазки у него были маленькие, круглые и ярко-голубые. В этот момент я поняла, что ошибалась – больше всего на свете я люблю не мое можжевеловое деревце, а моего брата.
