Должно быть, отключилась подача электричества, думаю я, когда Лео выходит, хлопнув дверью. Однако перед самым отключением я что-то почувствовала в воздухе, какую-то перемену.
Это немного пугает. Я снова начинаю чувствовать себя так, словно в моих жилах течет электричество, а не кровь. Чтобы успокоиться, думаю о Лео. Никогда не представляла, что смогу чувствовать себя так, как теперь, – сознавать, что совершаю безрассудство, и все равно чувствовать себя в безопасности. Я думала, что после того, что со мной сделал мой отчим, уже никогда не смогу чувствовать себя в безопасности рядом с мужчиной. И все же, все же. Я улыбаюсь своим мыслям. Это маленькое чудо.
Лео смотрит, как Голди спит, как вздымается и опускается ее грудь, прислушивается к ее дыханию. И время от времени гладит ее по щеке.
Из всех мерзостей, которые он совершал, это самая худшая. Убивая сестер Гримм прежде, он просто следовал правилам войны. Но когда он убьет Голди, это будет не просто убийством, а предательством. Он предаст и ее, и себя. С каждым днем это становится все труднее. Когда он с ней, то чувствует, что не сможет этого сделать, но, когда удаляется от нее, солдат внутри него побеждает – хищные инстинкты заглушают голос его сердца.
Человеческое сердце странная штука, думает он. Оно должно драться за свое выживание, но этого не делает, во всяком случае, не всегда. На Земле он видел примеры бескорыстного героизма, иногда люди жертвуют жизнью, спасая тех, кто им даже не знаком. Но у звезд, у солдат, инстинкт самосохранения так силен, что заглушает все остальные чувства, даже любовь.
– Я никогда не думала, что у меня будет так.
– О чем ты?
Я утыкаюсь лицом в его обнаженную грудь.
– Об этом. – Он касается моего подбородка.
– Я рад.
Пытаюсь подыскать слова, чтобы выразить все мои чувства.
– Наверное, мне всегда казалось… что меня никто никогда не полюбит просто так…
Лео кивает.
– Просто так, не требуя от меня того, чего я не… Спасибо.
– За что?
– За все.
Мы лежим рядом уже час, долгий безупречный час. В конце концов, я сажусь и касаюсь маленького полукруглого шрама на его лопатке.
– Что это?
Я давно хотела задать этот вопрос, с тех самых пор, как впервые увидела его шрамы, но сказала себе подождать, пока он не расскажет мне сам. Однако меня разбирает любопытство. Я вожу пальцем по коже между отметинами.
– Ты не обязан мне рассказывать.
– Я расскажу. – Он делает глубокий вдох. – Но не знаю, как.
– Что бы это ни было, это ничего не изменит.
Лео замолкает. Мне хочется погладить его шрамы, чтобы показать, что я не боюсь, хотя это не совсем так. Я хочу уверить его, что в чем бы он ни признался, это не оттолкнет меня от него.
– Честное слово, это неважно.
Его кожа под моими пальцами вдруг становится горячей, и я отдергиваю их.
– Не говори глупостей. – Я чувствую, что Лео уходит в себя, хоть он и не отстраняется от меня.
Я впервые ощутила его огонь и думаю: а что, если он сам выжег эти шрамы у себя на коже? Что, если он был членом какого-то садистского культа? Я так мало о нем знаю, и это вдруг кажется мне опасным, если учесть, какие глубокие чувства я испытываю к нему. Он молчит, и я осторожно кладу руку на его спину.
– Ты не обязан мне рассказывать, – повторяю ему. – Это неважно.
– Это важно, – возражает он. – Важнее, чем ты думаешь.
– Мне не стоило спрашивать. Забудь.
Мы молчим – пусть он заговорит первым. Возможно, проходит минута, возможно, час.
– Когда-нибудь я тебе расскажу, – говорит Лео. – Просто…
Я жду.
– Когда я расскажу тебе… все это… – Он не смотрит на меня. – Мне хочется провести с тобой хоть какое-то время… я хочу, чтобы ты помнила меня с… не хочу, чтобы ты меня ненавидела.
– Помнить тебя? Ненавидеть тебя? – Я касаюсь его. – Почему ты это говоришь, ведь я люблю…
– Когда я расскажу тебе… – парень опускает глаза и понижает голос, – …ты не захочешь меня видеть.
Смеюсь.
– Это невозможно… что бы ты мне ни сказал, это не… – Пытаюсь посмотреть ему в глаза. – Послушай, если я расскажу тебе кое-что о том, что делала я, вряд ли это вызовет у тебя теплые чувства.
Лео смотрит на меня.
– Я и так знаю о тебе все.
– Нет, не знаешь. Ты почти ничего обо мне не знаешь. – Снова смеюсь, надеясь поднять ему настроение, заставить его улыбнуться. – Ведь мы мало говорили друг с другом.
Он молчит, и я тоже.
Как мне взять свои слова обратно? Лучше бы я подождала. Лучше бы молчала. И не говорила бы ничего.
Он эгоист и трус. Он должен предупредить Голди о том, что ее ждет, но знает, что если сделает это, то потеряет ее. И как он может сказать Голди, что через четырнадцать ночей, когда настанет первая четверть луны, один из них умрет? У него уже чешутся руки. Всякий раз, когда они оказываются вместе, ему приходится подавлять в себе стремление убить ее. Когда он гладит ее горло, ему хочется погасить ее свет.
