Вжикает расстегиваемая «молния», я слышу кряхтение, а затем уже знакомый звук: будто кто-то хорошенько наподдал по футбольному мячу. Только на этот раз раздается еще и хруст, словно тесак мясника смачно вошел в кость. Гейб обмякает, скользит губами по моей шее, оставляя за собой дорожку слюны. Не успела я дернуться в сторону, что-то сказать или хотя бы взвизгнуть, как Йоханн хватает Гейба за плечи и сдергивает в сторону. Тот съезжает по поленьям, оседая на грунт с мягким, грузным шлепком.
Йоханн что-то бросает на обмякшее тело. Это полено; то самое полено, с помощью которого мы справились с окном. Три торчащих гвоздя на одном торце сочатся кровью.
Надо мной кто-то склоняется. Кто-то с побелевшим лицом, перепуганными глазами и пергидролевой, прилипшей ко лбу челкой.
– Он мертв, – повторяет Ал. – Гейб мертв…
– Ну же! – Йоханн лихорадочно возится с замком. – Да открывайся же ты, скотина!
Я украдкой кидаю взгляд на Ал, которая стоит рядом. У нее не зрачки, а блюдца с тушью; щеки багровые, на бровях скопились капли пота. Она не сводит глаз с кучи поленьев, которую мы навалили поверх трупа. Делает туда шаг, но я оттаскиваю ее за руку, и в этот миг створка ворот издает скрип, а Йоханн ворчит себе под нос что-то шведское.
– Живей! – подгоняет он нас наружу и тут же закрывает ворота. – Вперед!
Сделав небольшой крюк, чтобы нас не было видно со стороны главного корпуса, мы углубляемся в темноту, разбирая дорогу лишь благодаря бледному сиянию месяца. Я успеваю в последний раз оглянуться на «Эканта-ятру» и выцветшие тряпки, которыми украшены все ее окна. Молитвенные флаги трепещут и хлопают на ветру, но для них нет спасения: они прибиты на совесть.
– Беги! – раздраженно шипит Йоханн мне в ухо. – Эмма, беги!
Мы уже приличное время несемся вниз, перескакивая с одной плиты на третью, огибая скальные обломки или торчащие деревца, когда до меня вдруг доходит, что я больше не слышу за спиной сопения Ал.
– Йоханн! – Опередив меня на добрую сотню метров, он даже не тормозит, поэтому мне приходится поднять голос. –
Он резко поворачивается и раздраженно трясет головой, оскалив зубы. Взмахами приказывает не орать.
– Ал! – отчаянно жестикулирую я в сторону вершины. Деревья и кустарники выстроились темными стенами вдоль тропинки, в ночном воздухе разлит возбужденный стрекот цикад. – Ал пропала!
Не говоря ни слова, Йоханн кидается вверх, перемахивая через камни. Я припускаю следом, бегу что есть сил; от холодного воздуха вскоре начинает болеть грудь, превращая каждый вдох в пытку.
Я вижу их обоих сразу за поворотом тропинки: Ал стоит у дерева, упершись руками в колени; Йоханн рядом, держит ладонь у нее на спине.
– Астма, – одними губами сообщает он.
– Ал? – присаживаюсь я на корточки. Ее лоб залит потом, дыхание слишком мелкое. При всяком вдохе морщится. – Ингалятор при тебе?
Она мотает головой, еле выдавливая из себя:
– Рюкзак…
У Йоханна обмякают плечи, и он с силой трет себе лицо.
Возвращаться в «Эканту» за ее ингалятором нельзя. Есть вариант: лезть еще выше в гору, надеясь наткнуться на какой-нибудь хостел, где и попытать счастья среди постояльцев, которые – чисто теоретически – могут иметь при себе ингалятор. Однако Ал туда просто не доберется. Значит, кому-то придется остаться с ней, пока другой бежит за помощью.
Я принимаю решение и встаю.
– Пойду к вершине. Может, встречу гостиницу или лагерь альпинистов. Вдруг у них найдется…
Йоханн качает головой.
– Ближайший хостел в двенадцати часах ходу. Даже если у них есть ингалятор, дорога туда плюс обратно…
Он умолкает, затем кивает на Ал:
– Думаю, надежней всего пока затаиться и сделать передышку до утра. Или продолжать спуск, только медленнее. Надо держаться ближе к краю тропинки, чтобы скрыться в кустах, если кто появится, но шансы на успех есть. Главное – достичь китайского погранпоста, а там уже можно вызвать «Скорую».
– Не нужна мне никакая «Скорая». – Ал с трудом разгибается, но держится почти прямо. – Пошли.
– Нет, – останавливаю я ее за руку. – Отдышись. Вот только местечко поукромнее выберем и…
– И замерзнем до смерти. Я просто не рассчитала, припустила что было сил, вот и всё. Теперь буду поаккуратнее… А потом, – оглядывается она на Йоханна, который зябко трет себе предплечья, – при дневном свете нас скорее обнаружат.
– Что ж, если ты уверена… – Йоханн вдруг замирает, и я слышу голоса. Мужские голоса над нами. Кричат, перекликаются друг с дружкой.
– Пошли, – Ал дергает меня за руку. – Да быстрей же!
