Кстати, вон и она, на том конце нашей шеренги; стоит возле Раджа. Они явно перешептываются, подавшись головами друг к другу, однако старательно сохраняют дистанцию, чтобы не соприкасаться даже плечами. Хотя нет, секундочку. Спрятав руки за спиной, они украдкой ото всех переплели пальцы. Салли замечает мой взгляд и выдергивает руку. Радж недоуменно смотрит ей в лицо, затем догадывается, в чем дело, и поспешно отодвигается в сторонку.
– Что такое? – спрашивает у меня Йоханн, а затем, проследив за источником моего интереса, переводит взгляд на Салли с Раджем. Те хором кивают. Помедлив секунду, Йоханн кивает в ответ. – Эмма, – вновь смотрит он на меня. – Ты что-то там увидела?
– Да нет, ничего.
– Точно?
– Конечно.
– Гм… Имей, кстати, в виду, нам с тобой сегодня в патруль.
– И что надо делать?
– Будем проверять, нет ли где лазеек в ограде или других следов, что кто-то хочет сюда пробраться. – Он показывает на стену, которая опоясывает комплекс. Хотя на ней через каждые пару метров устроено по факелу, основание скрыто в глубокой тени. – Айзек считает, нам следует опасаться тех, кто напал на Гейба и Рут.
Он уходит в сторону сада, не дожидаясь моего ответа, а я остаюсь на прежнем месте, причем в глубокой задумчивости. Этот парень явно сыграл немалую роль в настраивании Дейзи против меня, и, чего бы там ни говорила Ал, которая считает его покладистым и добродушным, я ему ни капельки не верю.
Первые минут пять, а то и десять мы идем в темноте совершенно молча, осматривая периметр комплекса; Йоханн порой останавливается, чтобы повнимательней изучить мелкие дырки в ограде или необычные предметы на земле. Пока что он в свой заплечный мешок положил одну розовую резиновую шлепку, садовый совок и какую-то деревяшку. Добравшись до дровяной кучи, доходящей мне примерно по пояс, с воткнутым сбоку топором, он извлекает эту деревяшку и опять-таки молча швыряет ее поверх.
– Йоханн, – говорю я, пока он сопит, дергая за цепь с замком, что висит на главных воротах, – а можно вопрос задать? Насчет привязанностей?
Он наваливается плечом на створку; ворота трещат, но выдерживают.
– Ну?
– У вас в коммуне считают, что если человек хочет обрести внутренний мир, он должен расстаться со своими привязанностями, я правильно понимаю?
– Правильно. – Вытащив стремянку из-за дровяной кучи, Йоханн приставляет ее к воротам и, забравшись, осматривает верхний торец.
Пересекая сад, мы вновь молчим. В паре метров от ограды – с нашей стороны, я имею в виду – стоит манговое дерево, простирая свои ветви над колючей проволокой словно руки, словно хочет перелезть и убежать. Явно слабое место в обороне, но что-то останавливает меня, не дает подсказать Йоханну, что ветки-то следует обрезать.
– Значит… – я на миг запинаюсь, чтобы поточнее сформулировать вопрос, – получается, здесь косо смотрят на парочки? Членам коммуны нельзя сходиться?
– Ты была на том семинаре, где Айзек говорил про привязанности?
– Нет.
– Значит, ты не понимаешь, что такое детоксикация мыслей. Если вкратце, то человек, желающий обрести счастье, должен очистить свой разум от гнева, невежества и привязанностей.
– То есть влюбляться попросту нельзя? – Перед глазами вдруг встает лицо Дейзи. – И водить дружбу тоже?
– Ну почему нельзя? Можно, конечно. Напротив, мы только поощряем любовь к окружающим, а запрещаем лишь ту форму отношений, которая предполагает единоличное обладание. Ведь такая любовь заполняет жизнь эмоциональным мусором: это и ревность, и подозрительность, зависимость, отчаянье, растерянность, разочарование…
– Не спорю, но как насчет доверия, тепла или заботы?
– Эмма, все эти чувства мы разделяем друг с другом коллективно. – Остановившись, Йоханн разворачивается ко мне лицом. – Как раз потому, что у нас нет индивидуальных привязанностей, мы не ревнуем, не злимся, не пытаемся кем-то единолично владеть. Иначе это все равно что предъявлять эксклюзивные права на воздух, которым дышат все без исключения.
– А чувства утраты нет? Ты любишь одного-единственного человека, в ответ он любит тебя… Не скучаешь по таким отношениям?
Выражение лица у Йоханна не меняется – на нем по-прежнему написана бесстрастность, непоколебимость, все у него под контролем, – хотя в глазах вроде бы мелькает искорка то ли тоски, то ли раскаянья, но лишь на крошечный миг.
– Нет, – отвечает он, – не скучаю. Да и с чего бы? Здесь я сплю с кем хочу и когда хочу, и никто мне не указ. Ну не рай ли для мужиков?
Он запрокидывает голову и хохочет. Смех, однако, кажется притворным, а в уголках глаз не собрались характерные мелкие морщинки.
Стало быть, врет.
Тела Рут на берегу реки уже нет. От кремации прошлой ночью остались лишь влажная, затоптанная глина и черный прямоугольник золы. Воздух чист, свеж и неподвижен; солнечные лучи скачут по игриво журчащей воде. Со стороны водопада доносятся женский визг и смех.
