– Да, невинные. Думаю, ты прав. Как брошенные дети.
Она обратила внимание Кита на линию комбинезонов цвета охры, свисавших с крюков на задней стене.
– И, похоже, они еще долго пробудут брошенными. Все уехали в
Он тупо посмотрел на нее. Париж для него ничего не значил. – Что там происходит?
– Революция, по-видимому. Интересно?
– А что насчет еды?
– Потом.
– Революция? Не знал.
– Будет чем заняться.
– Париж?
– Да.
Кит озабоченно нахмурил брови:
– У меня нет паспорта.
– И у меня.
Согнав с верстака кошку, она прислонила ноющее тело к освобожденному месту. Посмотрела вокруг, будто искала что-то в окружающем воздухе.
– Слушай, мне надо быстро позвонить. Ты хочешь остаться здесь или пойти со мной?
– Так насчет Парижа ты не серьезно?
– Думаю, нет.
– Мы поедим здесь?
Она секунду подумала:
– Лучше пойдем со мной.
Они пошли – неторопливо, молча – к телефонной будке на Юстон-роуд.
Ее отец ответил сразу же.
– Папа?
– Ева?
– Это Айрис.
– Прости, дорогая, ты как? Я думал, ты… Ты тоже в Париже?
– Ты караулил у телефона?
– Что? Нет.
– Уверен?
– …
– Папа?
– Что?
– Можешь перезвонить? У меня нет денег.
– Так ты здесь, в Лондоне? Хорошо.
Она положила трубку и только тогда поняла, что забыла сказать отцу номер телефона. Он наберет театр, полагая, что она звонила оттуда. Осознанно, осторожно, будто держа фарфоровую чашку, она вновь подняла трубку, а затем яростно ударила ею по крышке аппарата. Кит через стекло сделал жест, будто говоря: «Ты поехавшая, какого хуя?»
Она пинком распахнула дверь будки.
– Давай. Мы идем к моему отцу.
На его лице выразилось истинное страдание.
– Расслабься, – сказала она. – Это недалеко. Там и поедим.
– Твоему старику ок?
– Конечно.
Она видела, что не убедила его.
– Он не так уж плох. Просто игнорируй все, что он будет говорить.
С запада на восток плыли пепельно-серые тучи. Свет понемногу менялся. Покачивались деревья в саду. Подгоняемые ветром, по дорожкам нетерпеливо перекатывались опавшие листья. Осень – время раздумий, время воспоминаний. Цзян Цин задумчиво стояла в теплице с хризантемами, склонившись над штативом. В видоискателе был виден один белоснежный экземпляр, внешние лепестки которого с надеждой тянулись вверх, а внутренние загибались, сжимая желтую сердцевину; если бы ветер подхватил цветок и повернул в ее сторону, картинка вышла бы идеальной. Долгую минуту она смотрела, не двигаясь. Подол юбки бил по голеням. Выбившиеся из-под ободка пряди волос щекотали ей лоб. Кожа на голых руках покрылась мурашками. Но, в конце концов, она была человеком со всеми его слабостями, и наконец ее концентрация ослабла. Внутрь стали просачиваться воспоминания. Мысли и образы. Вот ее внимание охватило какое-то болезненное событие, и она вздрогнула.
Не нажав на кнопку, она отвела взгляд, выпрямилась. Отступила от камеры. Почувствовала напряжение в пояснице, положила на нее руку.
В соответствии с ее точными указаниями помощники установили три камеры полукругом на расстоянии трех метров друг от друга, направив их на цветок, который она выбрала накануне и пометила ленточкой. Справа стоял ее среднеформатный «Роллейфлекс». Слева – двухлинзовый объектив «Шанхай-4». В центре, где она стояла, – «Киев-88». Камеры были самым ценным ее имуществом, ее драгоценностями. Они хранились в специальных футлярах в особом шкафу. После каждого использования камеры чистили и проверяли на наличие следов и потертостей. Это не делало ее талантливым фотографом, скорее это была дотошность любителя, который серьезно относится к своей работе и не видит себя вне перфекционистского стремления иметь лучшее из возможного или ничего.
Она перешла к «Роллейфлексу». Проверила выдержку, открыла видоискатель и склонилась над ним. Преподаватель фотографии учил ее держать спину прямо и смотреть в видоискатель с расстояния – хороший пример того, почему не следует верить учителям: посмотрев на эту позу критически, можно было увидеть ее реакционность, привлекательную только для тех, кто боится показаться деревенщиной и привык восхищаться собой. На самом деле, чтобы рассмотреть предмет во всех подробностях и получить наилучший результат, надо было согнуться, как заправский пролетарий, и приблизиться к камере.
Обнаружив, что ее хризантема находится не в центре и расплывается, она исправила угол и фокус «Роллейфлекса». В новой, более резкой картинке день казался мрачнее, чем был, а цвета – темнее, поэтому цветок казался теперь ярким пятном среди теней. Его настроение стало даже двусмысленнее, чем прежде: где он был открыт, он словно звал к себе, а где закрыт – будто защищался, готовясь к ливню, который одновременно напитает и исхлещет его.