Зрительный зал выполнял функцию своего рода общего собрания. За длинным столом на сцене сидела группа молодых людей. Они были одеты в похожие пуловеры. У каждого взлохмаченные по моде волосы, в руках или зубах сигареты, глаза выпучены от усталости, хмурые лица, все что-то чиркают на листочках, подзывают и отсылают людей; каждый уверен в своей неоспоримой полезности. Время от времени из-за кулис выходили девушки, передававшие за стол записку или шептавшие какое-то сообщение; затем ответ передавался обратно.
Как люди получали свое место за столом и что они там делали, было неясно. Если только они не оказывались посередине: в таком случае ему, по-видимому, во что бы то ни стало удавалось стать председателем.
– Хорошо, успокойтесь. Спасибо, товарищ. Это большой вклад, за который мы вам благодарны. Приветствуем все голоса. Следующий…
Казалось, любой мог записаться, чтобы выступить у микрофона. Ходил слух, что утром дали слово представителю движения «Запад». Ева хотела бы на это посмотреть. Вот бы ей дали фашиста, а не того уродца в куртке русской армии, что стоял на сцене сейчас.
– Не уверена, что долго смогу это выносить, – сказала Ева.
– Я тоже, – ответил Альваро.
– Тсс, ребята, – отозвался один из членов группы. – Дайте им шанс.
На доске у дверей зрительного зала были написаны темы дискуссий, запланированных на этот день: искусство и революция, колониальный вопрос, идеология и мистификация, марксизм, ленинизм, маоизм, анархизм и этика насилия. Ева не могла понять, о какой из этих тем говорил докладчик. Во всяком случае, его туманная и запутанная речь была не про Мао. Пока она слушала, в ее голове промелькнула телеграмма Макса:
ЧТО ТЫ ТАМ ДО СИХ ПОР ДЕЛАЕШЬ
ЗДЕСЬ НАЧАЛОСЬ ПРИЕЗЖАЙ
– Он хотя бы говорит что-то интересное? – спросил Альваро.
Ева покачала головой:
– Ты ничего не теряешь.
Альваро поднял камеру и нацелил ее на сцену.
Ева прикрыла объектив рукой:
– Пожалей фильм.
Альваро опустил камеру, и она повисла на ремне. Он с негодованием взглянул на Еву. Ему не нравилось, когда она диктовала ему, как поступать.
– Потом скажешь мне спасибо, – сказала она.
Кто-то когда-то сказал, что революцию можно узнать по количеству производимых ею слов. Если это правда и если «Одеон» отражал происходящее в городе, то Парижская революция давала фору всем остальным. Ограничений на длительность выступления не было. Если кто-то говорил, подразумевалось, что у него есть идея или опыт, о котором стоит рассказать. Перебивать его считалось недопустимым.
Глубоко вздохнув, она встала, сняла сапоги и босиком пошла через распростертые тела к перилам бельэтажа. Альваро, верный Альваро, пошел за ней.
– Что ты делаешь? – спросил он.
– Ничего, – ответила она.
– Ева, ты что-то задумала, я вижу это по твоему лицу.
– На моем лице ты видишь только уныние.
Вдоль перил висели транспаранты, налезая друг на друга. На одном, прямо под ними, было написано:
ВНИМАНИЕ! РАДИО ЛЖЕТ!
Ева обнаружила, что если слегка высунуть руку за перила и постучать по плакату, то можно создать рябь, которая пройдет по всей его длине и перейдет на следующий, почти достигнув другого края театра.
– Прекрати, Ева, – сказал Альваро.
– Прекратить что?
– Я вижу, что ты делаешь.
– Я ничего не делаю.
– Ты пытаешься отвлечь докладчика. Что у тебя с рукавом?
– Подержи меня.
– Что ты собираешься сделать?
– Я хочу здесь сесть.
Она перекинула через перила одну ногу.
Альваро схватил ее за куртку:
– Ева!
Она засмеялась:
– Я не упаду, если ты, черт возьми, будешь меня держать.
Он обхватил ее за талию, и она перекинула другую ногу.
–
– Хватит мешать и просто держи.
Перила были достаточно широкие, чтобы на них с удобством могла сидеть худая девушка вроде нее. Она вытянула ноги в воздухе. Растопырила пальцы.
– Вау, приятно, – сказала она.
– Останешься здесь только на минуту, – ответил Альваро.
– О да! – сказала она, отрывая руки от перил и разводя их в стороны, будто готовясь полететь. – Ха-ха, да!
Альваро прижал ее сильнее:
– Минуту, а потом слезаешь обратно. Ты меня слышала?
– Я тебя слышу, – сказала она, – слышу.
Но на самом деле она не обращала на него внимания. Ее мысли были поглощены людьми в зале, которых она видела между своих бедер, и вопросом: неужели кто-то еще одурачен этой чушью?
Слушатели на креслах внизу выглядели истощенными и обессиленными. Они клали головы на плечи, перекидывали ноги через подлокотники, сутулились, смотрели то в одну, то в другую сторону, ловили и теряли нить доклада – они были пьяны. Пьяны от слов. Влюблены в идею общения, в то время как все окружающее истинный смысл гибло, словно растения в суровом климате. Из их ртов исходили слова, полные чистоты и надежды, но они падали на ковер, будто мертвечина.
Она согнула колени и, почувствовав головокружение, притянула ноги к груди, упершись пятками в перила.
– Что за хуйня? Какого черта ты творишь?