Она посмотрела вдоль улицы. Везде царила тишина, наводившая на нее страх.
– Раньше здесь делали таблетки.
– Класс.
– Не, ничего такого. Просто обезболивающие, тонизирующие и всякое такое. Большое производство, впрочем. Экспортировали по всему миру, в основном в Германию. По закону Мерфи [9]. Когда началась война, из нее сделали склад для угля. А потом оставили стоять пустой.
– Твоя семья занималась этим бизнесом с обезболивающими?
– Обезболивающие? Моя семья? Нет. Мои родители купили здание в пятидесятых, когда оно уже разваливалось, и превратили его в…
Внезапно придя в ярость, она с разбегу ударила в дверь ногой. – …театр! Блядь!
– Эй, спокойней.
Одной рукой Кит взял ее за запястье, а вторую положил между лопатками, будто помогал срыгнуть ребенку.
Она стряхнула его с себя:
– Закрыто. Ее никогда не закрывают. Что-то происходит.
– Окей, успокойся. Мы разберемся.
В ответ на ее вопросы, на которые он не хотел отвечать, он моргал.
– Прежде чем ты спросишь, – сказала она. – Я ушла без ключей. Они ведь обычно мне не нужны.
– Я ничего не говорил, – ответил он.
Она обошла крыльцо клуба и, пригнувшись, пролезла через решетку и постучала в окно подвала.
– Нил! Нил! Ты тут?
– Чего надо? – раздался голос.
– Нил, это Айрис. Я забыла ключи. Впусти нас через окно, можешь?
Нил был одним из двух студентов-индийцев, которым группа сдала ненужные комнаты в подвале. Нил, расположившийся в подвале спереди, и Сид, снимавший комнату сзади, не были частью коммуны, но их аренда покрывала часть расходов на здание и порой от них была своя польза. У Нила всегда были рис и чечевица, если ничего не оставалось на кухне, а у Сида обычно можно было купить рецептурное лекарство из больницы; некоторые из самых тяжелых приступов Айрис облегчались морфином из Университетского колледжа.
Она клацнула защелкой и открыла окно.
– Ты звезда, Нил! – окликнула она силуэт, уже отходивший от окна в темноту. – Ты знаешь, где все?
– Не мое дело!
Два прута в центральной части решетки, закрывавшей окно, нужны были только для вида; на самом деле они были сломаны, и их легко было отогнуть. Звон прутьев, брошенных Айрис на землю, разнесся по округе. Она проскользнула в щель и тяжело приземлилась на кухонную стойку – раздался звон немытых ложек в раковине. Она спрыгнула, пробежала через квартиру к двери – Нил и Сид просрочили аренду уже на две недели и прятались в своих комнатах, а затем по лестнице поднялась в холл. Открыла входную дверь и помогла Киту пробраться под цепями. – Господи, – сказал он, щурясь на потрепанные плакаты с Че, Фиделем, Хо Ши Мином и – больше и истрепаннее – с Мао.
– А, что? Не расслышала.
Айрис искала признаки жизни под лестницей и на заднем дворе.
– Господи, говорю, ну и место.
– О, да, – сказала она, возвращаясь. – Крутое, правда? Изначально это клуб для рабочих, но после войны он закрылся, и здание осталось пустым. Мои родители, когда планировали театр, хотели, чтобы все актеры жили вместе, типа в коммуне, поэтому купили его и превратили в ночлежку. Предполагаю, идея была в том, чтобы создать общину
Кит пусто на нее посмотрел.
– Это была шутка, уголек. Подожди здесь.
В кухне на заднем дворе в полупустых чашках чая росла плесень; немногие оставшиеся овощи сморщились и проросли. Поднявшись по главной лестнице, она вошла в пустую общую комнату; спальные мешки и кровати из пены, которые обычно были свалены в углу, исчезли. На третьем этаже двери всех спален, кроме ее, оказались заперты. На стук никто не отзывался. Она проверила освещение: оно все еще работало.
Она спустилась в холл. Дала Киту полупустую пачку фасоли. – Это все, что здесь есть.
Освободив руки, она прижала их к бедрам и на мгновение задумалась.
– Ситуация странная.