Дорогая Нинетт,
Г-н Дюма, пианист, сказал Габриэль, что для следующего прослушивания ей нужен хороший костюм. Он утверждает, что именно из-за его отсутствия она до сих пор не получила роль. Друг г-на Дюма продает костюмы, очень дорогие, но, по его словам, они того стоят. Завтра Габриэль едет их смотреть.
Только подумай! К тому времени, как ты получишь это письмо, она уже будет
Целую,
Дорогая Нинетт,
Габриэль все еще не gommeuse!
Еще несколько уроков, уверяет г-н Дюма. Но наши деньги на исходе. Костюмы, которые она берет напрокат, такие дорогие! Короткие платья – почти до колен! – все в блестках, с глубоким декольте. Две недели назад были в моде красные блестки. На прошлой неделе – лиловые. Теперь – черные. Габриэль считает их вульгарными, но что она может сделать?
Мы заработали несколько франков, перешив кое-что для клиентов Десбутенов, отдыхающих здесь на водах, – однако нам приходится пропускать ланч. И мы задолжали последнюю арендную плату.
Помолись, Нинетт. Поставь свечки. Габриэль настроена решительнее, чем когда-либо. Она просто должна стать
Целую,
– Конечно, на следующем прослушивании. – Сильвия покачала головой.
– Возможно, потому что у нее плоская грудь. – Луиза-Матильда кивнула.
– Она может засунуть носовые платки за корсаж, – предложила Элиза. – Все так делают.
– Не все, – возразила Фифина, раздражая нас всех, поскольку ее большая грудь до предела растягивала сорочку. Не помогало и то, что она имела привычку поддерживать ее ладонями, словно крестьянин, взвешивающий дыни на рынке.
Я успокоила подруг. Потому что была уверена: моя сестра не покинет Виши, пока не добьется желаемого. Мы все рассчитывали на Габриэль. Ее успех означал, что и мы можем добиться желаемого. «Молись», – написала Эдриенн, и теперь каждый раз, когда церковные колокола звонили в этот час, я знала, что все неимущие воспитанницы пансиона беззвучно повторяют одни и те же слова:
В часовне я никогда не видела столько свечей, зажженных на вотивных подставках: они горели за Габриэль, за нас, за наши надежды и мечты.
Но шли недели, а письма от Эдриенн не приходили. Пока сестра Эрментруда раздавала письма в трапезной, я, затаив дыхание, сидела на краешке стула, ожидая, когда она подойдет ко мне. Но для меня ничего не было. Мы с подругами обменивались вопросительными взглядами, а затем опускали глаза и смотрели в тарелку с супом.
Я не знала что и думать. Старалась сохранять оптимизм ради них и ради себя. Хотелось надеяться, что молчание Эдриенн – хороший знак. Габриэль наконец стала
Все, что мне было нужно, – письмо, подтверждающее мои предположения, но вместо этого Эдриенн описала весьма мрачные события.
