Олли не планировала, куда пойдет и что будет делать после концерта, но ее ночь свободы внезапно оборвалась. Камера видеонаблюдения в больнице зафиксировала ее побег, санитар под угрозой ареста сдал ее, и у выхода из клуба уже стоял больничный фургон.
Доктор Саймон вызвал наших родителей для личной беседы в присутствии Олли. Он выдвинул гипотезу, что в стенах палаты Олли чувствует себя в безопасности, ведь она подсознательно стремится в них остаться. Иначе зачем ей понадобилось нарушать правила и тем самым продлевать себе время пребывания в лечебнице? Она уже пробыла в Этом Учреждении десять месяцев; последствия ее проступков были так велики, что доктор Саймон рекомендовал продлить срок еще на год.
– Я уходила только на одну ночь, – защищалась Олли. – Я же собиралась вернуться.
Ее визит домой на выходные был отменен. Папины планы, что дочь проведет дома лето, занимаясь парусным спортом и отдыхом на природе, тоже рухнули. Олли по телефону жаловалась на несправедливость, как будто она была заключенной, а доктор Саймон – ее тюремщиком.
– Я знаю свои права, – рыдала она, – меня не имеют права держать здесь насильно.
Если бы ее отправили в исправительное учреждение для несовершеннолетних, Олли теперь, вероятно, уже была бы на свободе. Как она сама любила говорить, притворяясь закоренелой преступницей: «Раньше сядешь – раньше выйдешь». Ее одноклассники заканчивали школу, а ей предстояло провести еще год в Этом Учреждении. По закону она находилась под опекой государства (в лице доктора Саймона), и только он мог решать, когда и на каких условиях ее отпустить. Олли испытывала величайшее презрение к «пожизненным» пациентам, особенно к женщине по имени Кейси, которая старалась всячески угодить доктору Саймону и остальному персоналу.
– Какая ей польза от того, что она лижет всем задницы? – удивлялась Олли. Однажды ночью, пока Кейси спала, Олли оторвала у ее любимых турецких тапочек оранжевые помпоны и бросила их в унитаз. – Они были похожи на какашки, которые кто-то забыл смыть, – смеялась сестра.
Кульминация наступила во время следующего сеанса Олли с доктором Люси. Она еще не пришла в себя после новости о продлении срока.
– Сначала я ничего не говорила, мы просто так сидели. – Их сеансы терапии нередко начинались с такой игры в гляделки. – Конечно, он первый моргнул, – хвасталась Олли своей победой. – Потом он спрашивает меня, что я, блин, чувствую. Надо же, какой оригинал. И начинает что-то записывать, хотя я ничего не говорила. – Олли разволновалась. – Я говорю, а ну отложил ручку. Говорю, кто тебе разрешил писать про мою жизнь. Это моя жизнь, черт бы ее побрал!
Я не знала, как на это реагировать.
– Эй, ты слышишь?
– Да, я слушаю.
– Меня никогда отсюда не выпустят! – закричала Олли.
– Выпустят, – сказала я без особой уверенности.
– А он продолжал строчить, – произнесла Олли уже спокойней и немного помолчала. – Я-то думала, что он меня любит… И вот тогда я психанула.
Сначала она услышала слова, они возникли у нее в голове: «Бегуны, на старт!» Тогда она рывком, как с низкого старта, бросилась на доктора Люси и выбила у него из рук планшет. Страницы разлетелись по полу. Затем, не давая ему опомниться, она выпрямилась, подняла над головой стул и швырнула его в окно. Но стекло не разбилось, стул бумерангом вернулся в комнату и ударил доктора Люси в бок, повалив его на пол.
Сидевший в коридоре санитар услышал шум и забежал в кабинет. Он увидел лежащего на полу доктора Люси и скрутил Олли, надев ей на запястья пластиковые наручники. Она была в ярости, в ее теле бился адреналин, и ее до конца дня поместили в Тихую Комнату, чтобы она успокоилась. На нее надели смирительную рубашку, чтобы она не нанесла себе вреда. Ее и без того ограниченные права были еще больше урезаны: ей больше не разрешалось выходить на улицу. Ни покурить на крыльцо, ни в «крысоловку» – огороженную площадку на крыше, где пациенты играли в футбол слабо накачанным мячом. Сама Олли не считала себя виноватой. Она говорила, что все эти наказания надуманные, а доктор Саймон просто самоутверждается, демонстрируя свою власть. Потом ее лишили права на телефонные звонки, и наши вечерние беседы резко оборвались. Возможность выписки отодвинулась на неопределенное время. Семью Шред больше не ждали на семейную терапию до особого уведомления.
Весной мы съездили посмотреть Академию Карлсона, частную дневную школу в соседнем городе. Мы с первого взгляда влюбились в красивые кирпичные здания, увитые плющом, и внутренний двор, где одни дети играли в мяч, а другие, собравшись в группы, занимались учебой, разложив на траве учебники.
– Прямо колледж в миниатюре, – заявила мама. Все мамы были в джинсах с узкими ремнями, а некоторые папы – в шортах-бермудах и топсайдерах. Но только не Шреды. Мама хотела произвести на всех хорошее впечатление, так что папа надел костюм из сирсакера, а она – яркую сорочку
