– Вполне возможно. – Эва жила с этим страхом давно и к нему уже привыкла. – Фрицы закручивают гайки. Они же не слепые. Линия фронта растянулась на десятки километров, но через две недели максимум все их новые огневые позиции оказываются уничтожены.
Лили выпустила струю дыма.
– Дядя Эдвард считает Усача идиотом, однако он не может не выполнить приказ. И потому намекает: нас отзовут, если мы сами об этом
– Разве солдаты могут не подчиниться приказу? – изумилась Эва.
– Обычные солдаты – нет. Но мы другое дело. Агент на грани нервного срыва ненадежен. Он опасен для всей сети, и проще его отозвать. Так что…
– Понятно. – На секунду Эва дала волю чувствам: больше не будет жизни впроголодь, берлинского времени, прохладных рук, шарящих по ее телу, и ожидания выстрела в спину. Никакой
– Видимо, нет. – Лили стряхнула пепел. – Мы перейдем в категорию надорвавшихся агентов. А битую чашку не ставят на стол.
Бой окончен, пора домой. Сколько бы ни продлилась эта война, они уже внесли свой вклад в победу.
– Возможно, так и надо сделать – попросить об отзыве, – спокойно сказала Лили. – Я доверяю чутью дяди Эдварда. Если он считает опасность чрезмерной, он, скорее всего, не ошибается.
– Наверное, так, – согласилась Эва. – Но есть четкий приказ остаться.
Лили пожала плечами.
– Пока что нам везло. Больше того, нам сопутствовал успех.
Эва выдохнула, отгоняя мысли о возвращении домой.
– Я за то, чтобы остаться. Хотя бы ненадолго.
– Я и сама к этому склоняюсь, только не хотела давить на тебя. Не передумаешь?
– Нет.
– Значит, решено. – Лили оглядела окурок. – Черт, берегла его две недели, а хватило всего на пару хороших затяжек. Что за жизнь, нет слов!
Эва взяла ее за руку.
– Обещай, что будешь осторожна. Я за тебя боюсь.
– Что толку бояться? – Лили сморщила нос. – Знаешь, прошлой осенью я дала слабину и у меня появились всякие предчувствия, да такие сильные, что я поехала попрощаться с родными. Я была уверена, что вижусь с ними в последний раз… И возвращаясь, думала: ну вот и все, скоро меня возьмут и шлепнут. Однако ничего не случилось, совсем ничего. Не стоит тратить время на зряшные страхи, маргаритка.
– А вдруг Виолетта не выдержит допросов и назовет твое имя? – осторожно спросила Эва.
– Даже если так, им меня не найти. Я утекаю сквозь пальцы, как вода. – Лили улыбнусь. – Даю слово, что сменю маскировку и маршруты. – Улыбка ее угасла. – Усач прав в одном: долго это не продлится. В районе Шампани готовится удар, к Новому году, я уверена, фронт будет прорван. Нам надо продержаться совсем немного. – Лили помолчала и мягко добавила: – И тогда Виолетта выйдет на свободу. Тюремный срок она уж как-нибудь переживет.
– А если счет не на м-м-месяцы? – спросила Эва. В Лилле она провела всего пять месяцев, но они показались вечностью. – Если война растянется на годы?
– Значит, на годы, – сказала Лили. – И что теперь?
И правда, что теперь? К теме прошения об отзыве больше не возвращались.
Эва насторожилась, услыхав разговор коменданта Хоффмана и двух оберстов, хорошо подогретых бренди. Новость была важная, хоть и уступала самородку о визите кайзера.
– Ты уверена? – спросила Лили. Она обзавелась новыми документами и вновь совершала вылазки через границу.
Присев на край хромого стола, Эва кивнула:
– В начале следующего года, в январе или феврале, немцы планируют широкомасштабное наступление.
– Направление удара?
– Верден.
Эва поежилась. В названии города, в котором она не бывала, слышалось нечто зловещее, вроде
– Как бы тебя не подставить, – задумалась Лили.
Кое-какую информацию они не передавали, дабы не обнаружилась ее утечка через «Лету».
– Сведение-то важное, – сказала Эва. – Ради этого мы здесь и остались.
Все взвесив, Лили согласилась.
– Через два дня я встречаюсь с дядей Эдвардом в Турне. Поедем вместе. Дело серьезное, он захочет расспросить нас обеих.
Эва кивнула – это будет воскресенье, у нее выходной.
– Ты успеешь достать еще один п-пропуск?
– Мой источник, слава богу, ни разу не подвел.
Эва прикусила ноготь, уже обгрызенный до мяса. То ли из-за ареста Виолетты, то ли из-за октябрьской холодрыги, всю неделю ее терзал безотчетный страх. Почему Кристин так на нее посмотрела? Что-то подозревает? Почему немецкий лейтенант внезапно смолк, когда ему подали кофе? Догадался, что она подслушивает? Почему Рене так внимателен к ней? Что-то пронюхал и хочет ее убаюкать, прежде чем нанести удар?
