За переменами во мгле междумирья я наблюдал с легкой толикой восхищения, от столь невероятного зрелища, и явной злостью на Обилара. Поступок главы нашего братства поверг меня в дикий ужас, и ни как не желал укладываться у меня в голове. Он не только был подлым и низким сам по себе, лицемерным по отношению ко всему братству разом, но еще и противоречил всем нашим правилам и обетам. В наших клятвах, которые давали все без исключения послушники, вступая в ряды братства, очень четко говорилось о ценности любой жизни, и о том, что ее следует защищать и оберегать всеми возможными силами. Мы должны были быть миротворцами, оберегающими мир и порядок, мы хранили покой всей безграничной Сети, и никогда не должны были убивать даже собственных кровных врагов. Сам Обилар был одним из тех старших братьев, которые учили нас, что силу следует применять лишь для защиты, и никогда не пускать оружие в ход без должной необходимости. Оступившийся, вне зависимости от причин, которые вынудили его пойти на это, был недостоин высокого звания члена братства, и в самом лучшем из всех возможных исходов, должен был быть изгнан из Храма с позором. В случае с Обиларом, когда он обрек сотни ни в чем не повинных людей на верную гибель, вызвав бурю во мгле Междумирья, наказание и вовсе должно было быть смертью, но старейшину это похоже ни сколько не волновало.
Он ответил мне о собственных жертвах с холодным равнодушием, сохраняя невозмутимую маску спокойствия, и я не увидел в его лице ни единого намека на раскаяние и сожаление. Старик словно бы даже не задумывался о всех тех жизнях, что оборвутся по его вине, сгинув в бушующей стихии, и это злило меня до яростной дрожи, когда хотелось наплевав на все нормы, звания, и просто хорошенько приложиться кулаком об его равнодушную физиономию. Это желание было столь сильным, что я даже сделал шаг к Обилару, и застывшему рядом с ним брату Карму, но все же сумел удержать себя в руках, и обуздав праведный гнев, не наделал столь глупых ошибок, за которые меня могли мгновенно вышвырнуть из послушников, или вовсе лишить головы прямо на месте.
Стиснув зубы от злости, я отвесил старику быстрый и резкий кивок, вместо положенного обязательного поклона, и поспешил отправиться прочь, словно неожиданно вспомнил о важных и неотложных делах.
Рассказывать кому бы то ни было о подслушанном разговоре я даже и не подумал, отлично осознавая, что скорее всего меня тут же поднимут на смех, все кому только не лень. Среди абсолютного большинства послушников Храма и братьев, магистр считался чуть ли не святым человеком, который просто по природе своей не способен на подобные злодеяния, и убийство невинных. Он и мне всегда казался умудренным годами, образцом праведности и благородства, и если бы кто-то в моем присутствии неожиданно начал поливать его грязью, я бы счел все обвинения клеветой, и не побоялся бы вступиться за его честь, орудуя кулаками.
Вскрывшаяся словно гнойный нарыв горькая правда была попросту неприемлема, она рушила все мое мировоззрение на корню, делая белое черным, и переворачивая все взгляды с ног наголову. То во что я всю жизнь верил так свято, оказалось лишь ложью, и все что мне оставалось это успокаивать себя словами, что Обилар куда лучше меня знает что делает. И если уж ему пришлось пойти на столь подлый и радикальный шаг, значит на это были весьма веские причины и основания, что поступить как то иначе было попросту невозможно, и что это было необходимое, меньшее из всех возможных зол. Я мучительно старался придумать ему оправдание, что бы пошатнувшийся в моих глазах мир встал на место, и все вернулось на свои законные и прежние места. Я пытался навязать себе эту мысль, смириться с ней, и поверить, как в единственную и верную истину, но получалось это из рук вон плохо. Чем больше я обдумывал поступок старейшины, тем больше начинал его ненавидеть с каждой минутой.
Пнув от злости первый подвернувшийся мне под ногу камень, я проследил за его полетом и с удивлением обнаружил, что ритуал поиска уже начался. Несколько братьев, расположившись по контуру сложного узора, начали на распев читать длинную формулу, где не встречалось ни единого знакомого мне слова, и рисунки на земле тут же озарились золотистым сиянием. Мгновенно позабыв об Обиларе, я смотрел с восхищением на двинувшегося к центру рисунка брата, и даже рот распахнув от восторга, следил за ним затаив дыхание.
Чародей поднял над головой сияющий кусок янтаря, и разрезав собственную ладонь, сжал в ней камень твердой хваткой. Даже с моего весьма удаленного места было видно, как янтарь жадно пожирает его подношение. Ни единой алой капли так и не достигло песка, и не стекло по запястью. Все они оказались поглощены прожорливым духом, обитающем в янтаре, и как только он насытился алой влагой, сияние тут же приобрело ее багровый оттенок.
