С восхищением посмотрев на девушку, Сторожев ответил охрипшим голосом:
- Сейчас, родная, сейчас!
- Быстрее! Некогда! - Девушка пробежала к трапу. Борт корабля закрывал от нее Сторожева. Встав на носки, она спросила: - Когда уходите?
- Через час. Успеешь?
- Успеем. Семеро осталось, доктор да я. - Девушка вскочила на подножку грузовика и, открыв дверцу кабины, крикнула шоферу: - Пошел!
Машина с места взяла крутой подъем и скрылась за поворотом бухты.
К Смоленскому подошел Илья Ильич. Лицо его осунулось. Серые тени легли вокруг воспаленных глаз.
- Музыченко вернулся, - не глядя на командира, сказал Павлюков. Надмогильный камень он закопал.
Смоленский резко обернулся к комиссару. Весь день его мучила мысль, что родная могила будет растоптана и опоганена, но он не решился послать в город матроса: все-таки камень принадлежал только Георгию Степановичу. А вот комиссар вспомнил и послал.
- Спасибо тебе, Илья Ильич. За все спасибо! - Потянувшись к Павлюкову, Смоленский крепко обнял его: - Кто знает...
- Все будет хорошо, - дрогнувшим голосом проговорил Илья Ильич. - У тебя адрес моей жены записан? - И, не дожидаясь ответа, добавил: - Я приказал, чтобы матросы, по возможности, конечно, переоделись в парадную форму. Не возражаешь?
- Пусть будет так. Боцман! - окликнул Смоленский Сторожева.- Всех взяли?
- Еще одна машина подходит, товарищ капитан третьего ранга. Это с той самой санитаркой, которая только что была, - ответил Сторожев, с тревогой глядя на Смоленского. Каждая минута была на учете, и все-таки боцман - первый раз в жизни - готов был заспорить с командиром, если бы тот приказал сниматься.
- Задержаться и взять на борт, - приказал Смоленский. - Корчига, обратился он к сигнальщику, - осмотрите берег.
Когда врач, санитарка и последние раненые поднялись на палубу, "Буревестник" развернулся и, набирая ход, вышел на середину бухты.
Не было на верхней палубе никого, кто не смотрел бы в эти минуты на удаляющийся, охваченный заревом Севастополь. Матросы и офицеры, в парадной форме и не успевшие переодеться, стояли по команде "смирно" там, где застал их момент отхода. Никто не ушел с палубы, пока не погас над морем багровый венец.
Так смотрят на родной дом, охваченный пламенем, откуда нужно уйти, потому что таков приказ Родины, потому что в другом месте нужно вести бой. Но после победы люди вернутся в родные места, и земля эта, отвоеванная в кровопролитных боях, станет им еще дороже.
Александр Жаров
Заветный камень
Холодные волны вздымает лавиной
Широкое Черное море.
Последний моряк Севастополь покинул,
Уходит он, с волнами споря...
И грозный соленый бушующий вал
О шлюпку волну за волной разбивал.
В туманной дали
Не видно земли.
Ушли далеко корабли.
Друзья-моряки подобрали героя.
Кипела вода штормовая...
Он камень сжимал посиневшей рукою
И тихо оказал, умирая:
"Когда покидал я родимый утес,
С собою кусочек гранита унес
Затем, чтоб вдали
От крымской земли
О ней мы забыть не могли.
Кто камень возьмет, тот пускай поклянется,
Что с честью нести его будет.
Он первым в любимую бухту вернется
И клятвы своей не забудет.
Тот камень заветный и ночью и днем
Матросское сердце сжигает огнем...
Пусть свято хранит
Мой камень-гранит
Он русскою кровью омыт".
Сквозь бури и штормы прошел этот камень,
И стал он на место достойно...
Знакомая чайка взмахнула крылами,
И сердце забилось спокойно.
Взошел на утес черноморский матрос,
Кто Родине новую славу принес.
И в мирной дали
Идут корабли
Под солнцем родимой земли.
Л. Лагин
Три черноморца
Три краснофлотца лежали на вершине невысокого холма: Степан Вернивечер с "Червоной Украины", долговязый и молчаливый Никифор Аклеев с "Быстрого" и Василий Кутовой, которого все в батальоне считали пожилым человеком, потому что ему уже минуло тридцать два года. Он пришел в бригаду не с корабля" а из запаса, и с его ладоней еще до сих пор не совсем отмылась угольная пыль. До войны он был шахтером.
Над холмом безмятежно голубело июльское небо. В нескольких метрах позади плескались о крутой берег теплые волны негромкого прибоя.
Впереди, за крохотной сопочкой, залегла смерть, близкая и неминуемая. Краснофлотцы знали это, и у них сейчас было только одно желание: прежде чем умереть самим, отправить на тот свет как можно больше фашистов.
По совести говоря, у них было еще одно желание: попить. В последний раз они выпили немного воды в пять часов утра, а теперь уже день клонился к закату. Ну что ж, нет так нет. Придется умирать не напившись.
В нескольких километрах к северо-востоку дымились развалины Севастополя, и краснофлотцы старались в ту сторону не смотреть. Там уже были гитлеровцы. И, кроме того, они были здесь, за сопочкой. Они залегли за ней и не очень торопились: краснофлотцам деваться было некуда.
Но вот один из фашистов не утерпел и осторожно высунул из-за склона сопки свою длинную физиономию в запыленной каске. Аклеев нажал спусковой крючок автомата, но выстрела не последовало.
Так и есть, кончился диск. Последний диск.
