Дымка редела, и зеркальный диск солнца неподвижно висел над горизонтом, освещая гладкую поверхность моря. Вода казалась оцепенелой, как расплавленное стекло, но брось за борт камень, он взбудоражит сонную воду, и пойдут во все стороны круги, ровные, сверкающие, как огромные перстни. В такой час любит играть рыба.
- Берков, передайте, чтобы внимательно следили за воздухом, - предупредил Смоленский. - Нет сомнения, катера противника вызовут самолеты.
Не успел артиллерист передать его приказание, как сигнальщик Корчига нараспев доложил:
- Правый борт, курсовой восемьдесят, самолеты!
На головном эскадренном миноносце "Василий Чапаев" заполоскал сигнал, оповещавший о появлении самолетов противника. Зенитные орудия кораблей почти одновременно открыли стрельбу. Сначала раздавались отдельные выстрелы, потом залпы участились, слившись в общий рокот канонады.
Перед глазами Павлюкова, стоявшего около комендоров, мелькали напряженные, потные лица людей, доносились отрывистые команды, понятные только тем, к кому они были обращены. Вдруг кто-то протяжно закричал. Павлюков по голосу узнал Курова. "Что случилось?" - подумал Павлюков, не отрывая глаз от двух бомбардировщиков, выходивших в атаку. И понял: Куров первый сообразил, что крутое пике самолета было последним. С ревом спикировав на "Буревестник", бомбардировщик занес над кораблем свое крыло, как огромный нож, но промахнулся. Самолет зарылся в воду, и через мгновение взлетели вверх его обломки, столб воды и пара.
- Аминь! - снова загремел бас Курова. - Пошел на дно рыб кормить.
- Рыб кормить, - почему-то повторил Павлюков, зажмурив ослепленные огнем залпа глаза. Все произошло так быстро, что он толком даже не разобрался, чье же орудие сбило самолет.
Шутка комендора внесла какую-то бодрящую струю в сутолоку боя. Люди наводили спокойнее и спокойнее стреляли. В бою ничто так не успокаивает, как уверенный человеческий голос, всегда вносящий разрядку.
Смоленскому непрерывно докладывали на мостик о появлении новых "юнкерсов". Они шли на разных высотах и атаковали с разных направлений, бросали бомбы, пикируя на корабли и бесприцельно. Почти над самой водой прошли торпедоносцы.
Воспользовавшись короткой передышкой после тоге как был сбит первый "юнкере", Смоленский по просьбе Ильи Ильича передал по кораблю:
- Матросы! Я надеюсь, каждый из вас сделает все, что от него зависит. Бой только начинается. Бить по тем самолетам, которые представляют наибольшую опасность для корабля.
- Каждому командиру пушки огонь вести самостоятельно, - оглядывая небо, торопливо напомнил Смоленский Беркову. - Наблюдайте, указывайте цели по обстановке!
Солнце поднялось высоко. Сняв фуражку и обмахиваясь ею, Смоленский окликнул сигнальщика Корчигу.
- Иди сюда! Ложись здесь, возле меня, на спину. Возьми бинокль и докладывай. Как только заметишь отрыв бомб, передавай, куда падают. Понял? - А сам, поплевав на руки, взялся за ручки машинного телеграфа.
- Самолеты... Правый борт, курсовой сто десять, высота три тысячи метров, - передавал Корчига.
- Самолеты... Левый борт, - докладывал сигнальщик Ткачев.
- Корчига! - нетерпеливо крикнул командир сигнальщику. Тот молчал. Корчига!..
- Оторвались!.. Падают слева! - выкрикнул Корчига.
"Буревестник" рванулся вперед. Опять ударили орудия. Бурые от накала стволы были в непрерывном движении. Бомбы падали за кормой, слева, справа, по курсу, и осколки, шурша и присвистывая, осыпали палубу.
Томила наступившая жара, но никто не успел снять бушлата. Когда раненный в плечо матрос Бородай вдруг сорвал с себя бушлат, Беспалов крикнул:
- Снять бушлаты!
- И гильзы убрать, - подсказал Павлюков, заметив, что о них спотыкаются усталые подносчики снарядов.
- Торпедисты, убрать гильзы!
Самолеты противника в разных направлениях чертили воздух, пикировали, уходили, вместо них появлялись новые. Это была серия тех звездных атак, которые гитлеровцы любили проводить по кораблям, перехваченным в открытом море. Соколов, заменявший Грачева, перебегал от одного орудия к другому, распоряжаясь спокойно и деловито.
Ранило осколком Курова.
- Луговских, встань ко второму орудию! - приказал Соколов.
Матрос подбежал к орудию и подал свою первую боевую команду.
Курова послали на перевязку. Место Луговских занял другой матрос и погнал штурвал, разворачивая тонкий ствол орудия в сторону новой пары самолетов. Слева и справа у борта легла серия бомб. "Буревестник" всем корпусом рванулся вперед, но, точно надорвавшись от чрезмерного напряжения, вдруг резко сбавил ход и зарылся носом в волну. Толчок был так неожидан, что все на палубе подались вперед. Комиссар не сразу понял, что случилась беда. Он увидел побледневшее лицо Жолудя.
- В котельной беда! - крикнул ему Жолудь.
Смоленский с красными от напряжения глазами держал одну руку на телеграфе, в другой руке была зажата телефонная трубка. Он кричал Ханаеву:
- Восстанови любой ценой! Дай мне ход на один час, на час, чорт возьми!
