Матросы сидели под тонким накатом блиндажа. Они отдыхали, готовясь к большому делу. Фильченков то и дело выходил, всматривался и вслушивался в ночную темноту - неспокойную, обманчивую. Впереди' позиции пятерых было тихо. Но тишина эта была тревожна.
Почти всю ночь политрук не смыкал глаз, напряженно прислушивался к каждому шороху. Может быть, фашисты попытаются и ночью пойти в атаку.
Много передумал Николай за эту фронтовую ночь, оставшись наедине с собой, со своей совестью.
Ему сказал комиссар: "Ты перед партией отвечаешь за свой участок. Фашистские танки здесь не должны пройти на Севастополь, чего бы это тебе ни стоило".
"Танки не пройдут". - Это была клятва Фильченкова, клятва всех матросов. Николай знал их - они сражались геройски. Знал их и раньше - они были лучшими в учебе.
Но завтра бой с танками. Как встретят матросы стальные чудовища, не растеряются ли?
"Как же я их как политрук воспитал, все ли сделал для того, чтобы они с честью выдержали суровое испытание?"
Скоро бой, страшный и неумолимый бой с врагом.
Медленно тянулось время. Нетороплива осенняя ночь
Перед мысленным взором Николая развертывались страницы его собственной жизни. Детство в семье большевика-революционера, сормовского рабочего, работа на этом заводе, комсомольская юность, первая любовь, женитьба... Перед глазами встал образ жены - Ольги Изановны, дочерей - Розы, Майи и Лидии. О, как он желал хотя бы на мгновенье увидеть их, прижать к сердцу!..
Вспомнилась служба на Амуре на пограничном катере. Бой с японской канонерской лодкой, нарушившей нашу границу, ранение, госпиталь... В памяти вырисовалась госпитальная палата. У койки - большой, сильный человек, старый моряк, коммунист - начальник политотдела. Вот он достает алую книжечку и вручает ее Николаю - партийный билет: "Будьте достойны великой чести быть в рядах партии".
"Оправдал ли я звание коммуниста? - думал Николай, - Не отступил ли когда от железных законов партии? Не покривил ли душой перед ее великой правдой? Не поставил ли когда-нибудь свои личные интересы выше интересов партии? Все ли делал так, как диктовала многомиллионная воля ее?"
Забрезжила заря. Фильченков вошел в блиндаж, чтобы поднять бойцов, поздравить с праздником, подготовить к бою.
- Все спокойно, товарищ политрук? - спросил вставая Одинцов.
- Пока спокойно...
- Нет ничего хуже, чем тишина на войне. Когда видишь врага, то, по крайней мере, знаешь, что делать, а тут - неведение какое-то.
- Это правда, - согласился политрук.
Матросы проснулись. Они вышли из блиндажа, собрались вокруг политрука.
Из-за гряды дальних горных вершин поднималось солнце. Под его теплыми лучами, не по-осеннему ласковыми, спадала утренняя прохлада. Легкий ветерок шелестел высохшей, поблекшей травой, неопавшей листвой дубняка. Где-то вдали прозвучал одиночный выстрел. Это, наверное, наш снайпер занес на свой лицевой счет еще одного врага, и снова стало тихо.
Фильченков посмотрел на боевых товарищей и сказал:
- С праздником вас, дорогие друзья!
- Вас также, товарищ политрук, - ответил за всех Одинцов.
- В семнадцатом году в этот день мой отец в Петрограде был, за Советскую власть дрался. Матрос он, балтиец... - душевно произнес Иван Красносельский.
- Отец - балтиец, а ты - черноморец. Выходит, ты, Иван, потомственный моряк, - отозвался Юра Паршин.
- Да, отцы наши в гражданскую войну громили империалистов, сейчас пришел наш черед бить захватчиков, защищать Советскую власть, - ответил Красносельский.
- Любил я в этот день на демонстрацию ходить, - мечтательно сказал Василий Цибулько. - Встану, бывало, чуть свет, гляну на улицу, а она - вся алая от флагов. На каждом доме флаг. Позавтракаю и к школе, а там - музыка, песни...
- Вопрос есть, товарищ политрук, - обратился Красносельский к Фильченкову. - Как вы думаете, будет ли сегодня парад в Москве? Ведь все-таки фашисты под самой столицей.
В словах Красносельского политрук чувствовал тревогу за родную столицу. И Фильченков подумал: "На всем фронте, в каждом окопе и в землянке, на каждом корабле советские люди, думают о Москве". И, отвечая Красносельскому, самому себе и всем, кто был возле него, политрук произнес:
- Я думаю, будет парад.
- Праздничный бы завтрак устроить, а, товарищ политрук? - спросил Паршин.
- Это можно, - согласился Фильченков.
Одинцов и Паршин вмиг сервировали стол на раскинутой плащ-палатке. Велико было удивление моряков, когда Красносельский, незаметно юркнувший в блиндаж, вынес оттуда бутылку шампанского, увенчанную серебряным колпаком обертки.
- Три дня берег, -торжественно произнес он. - Шофер, что привозил боеприпасы, подарил мне. Думаю, кстати будет.
- За нашу победу, товарищи! - Фильченков поднял кружку с искристой влагой. Все чокнулись и выпили.
Завтракали шумно, с разговорами, шутками.
Вдруг Николай вскочил. Обостренный слух его различил в утренней тишине какой-то шум, подобный далекому гуденью телефонных проводов. В наступившем безмолвии матросы тоже услышали этот шум, далекий, неясный. Сначала показалось, что где-то на огромной высоте идут на бомбежку эскадрильи самолетов.
