– Герцог, представьте себе, приказал наловить этих тварей мышеловками десятка два, – продолжала Стахович, – и принести ему в закрытом саквояжике. Наловили, конечно, принесли. «Шарлотта! – зовет ее. – Шарлотта, иди сюда!» Та, конечно, подбегает – резвый ребенок. «Что, папа?» – «Посмотри-ка, какой я тебе подарочек приготовил!» И раскрывает саквояж… А оттуда – мы-ши! Прыг, прыг, прыг на землю!
– А-ах! – вскрикнули и подняли руки, отшатнувшись, сестры, а Стахович закончила, довольная эффектом:
– Конечно, и она тоже, маленькая принцесса Шарлотта, ахнула так же вот и упала в обморок.
– И больше уж родитель не применял к ней такого способа? – полюбопытствовала Гардинская.
– Я ду-ма-ю, что ему за это досталось от герцогини! – решила Стахович. – А патронесса наша ведь и в детстве большая умница была, как рассказывают. С нею даже и ученый этот знаменитый французский Кювье (они тогда в Париже жили) любил говорить и все ей показывал в своем саду и называл по-латыни. Она ведь и богословие так хорошо знает, что, говорят, самого архиепископа Иннокентия – вы уж, мать Серафима, не обижайтесь на это, – загоняла по разным этим вопросам. О ней и сам Николай Павлович не иначе говорит, как: «C’est le savant de notre famille…»[48] Если б не ее ходатайство, профессора Пирогова ни за что бы не назначили в Севастополь. Из верных источников знаю… Ведь он с самой высадки союзников в Крыму туда рвался и хлопотать начал, однако ж ничего не выходило. А когда к Елене Павловне обратился, наконец, через баронессу Раден, в тот же день государь приказал: «Назначить!» Потому что ее высочество так прямо и заявила государю: «Этот Пирогов – самый нужный для меня человек. Только ему я могу доверить свою общину, а больше решительно никому!» И государь сразу согласился.
– А почему же все-таки Пирогова, такого известного, не хотели послать в Севастополь? – спросила Серафима, и Стахович развела крупными кистями рук:
– Так, знаете, интриги всякие… Ведь он был уже на войне, на Кавказе, и кое-кому не понравился там из начальства. Одним словом, будто бы не в свое дело мешался, – многозначительно улыбнулась она. – Сам же Николай Иванович мне рассказывал, что он считает очень важным создание общин сестер милосердия. «Это, – говорит, – положительно гигантские идеи! И чтобы община так и осталась даже и после окончания войны… Ведь это, – говорит, – полный переворот должно произвести в нашем госпитальном деле, да и во всем русском обществе это должно отозваться. А когда, говорит, после разговора об этом с великой княгиней простился уже и к вестибюлю пошел, я, верите ли, совершенно во дворце заблудился. Комнат, конечно, там достаточно, вот я и иду из одной в другую, и вместо того чтобы на лестницу выйти, представьте себе, опять подошел к аудиенц-зале. Я, конечно, – говорит, – постарался ускользнуть благополучно и незаметно попросил кого-то, кто мне встретился, проводить меня в лабиринте этом, вывести из безвыходного положения…»
– Остроумный он человек, этот Пирогов, – заулыбалась Лоде. – Вот уж с ним не соскучишься… Всегда он найдет сказать что-нибудь такое… Сразу видно, что на молоденькой женат.
– Это если он в обществе, а на службе, говорят, строг как нельзя больше, – возразила Гардинская. – И я, говоря откровенно, очень боюсь быть с ним на операции. Он, говорят, может так прикрикнуть, если неловкость какую сделаешь, что хоть сквозь пол провались!
– А как же и не сделать неловкости, скажите, если мы даже не имеем еще никакой привычки к этому? – вопросительно поглядела на начальницу, как на игуменью, Серафима.
