– Истомина?.. А-а! Вот как! – совершенно оживился отец, даже, пожалуй, несколько преобразился. – Что же он… он как? Или ты его… издали… издали, конечно, заметил?
– Я?.. Что ты, папа! Да я в двух шагах от него стоял! – слегка усмехнулся Витя. – Он какой был, такой и есть, и ботфортов не носит… А вот что он эполет своих не снимает, это уж, пожалуй, лишнее совсем, потому что у англичан, говорят, наводчики какие следует есть!
– Матросы, да! Матросы! – уверенно качнул головой Зарубин. – У нас – матросы, у них тоже… тоже матросы!
– Да, конечно, а то кто же? И если бы Корнилов на другой лошади тогда был, в него бы не стреляли, это уж теперь доказано, – сказал Витя. – Ну ничего, пусть… При хорошей наводке и наши там тоже найдут кого надо! Все дело в наводке.
– Ну а как же еще? А?.. Разумеется, да… Разумеется, в наводке… А что же он… Владимир Иванович… разве он тоже там… у Жерве, у Жерве был? – разнообразно работая мускулами лица, чтобы помочь непослушному языку, однако с большим любопытством спросил капитан.
– Н-нет, он у себя там, на Малаховом… Там у него землянка такая, большая, вроде пещеры… Там вообще у всех такие пещеры, весь курган изрыли! – с восхищением махнул рукой Витя.
– А-а? Так ты, значит, все это там… там видел? На Малаховом? – уже как будто даже любуясь теперь сыном, спросил капитан. – И Владимира Ивановича… его тоже… близко видел?.. Как же ты так?.. И не прогнал, а? Не прогнал он тебя оттуда?
– Ну вот еще, «прогнал»! – усмехнулся Витя.
– А я бы… я бы прогнал, да!
– Я с ним и говорил даже, – вдруг решил подойти к самому главному Витя.
– Го-во-рил даже! Он?.. С то… с тобой?.. О чем это, о чем?
Кресло капитана было простое, с жестким сиденьем и на винте, и чтобы как следует, как можно лучше, не только услышать, но и разглядеть своего сына, говорившего там, на боевом Малаховом кургане, с самым главным его защитником – адмиралом Истоминым, Зарубин повернул кресло и оказался лицом к лицу с Витей, который ответил весело:
– Да вот о чем именно говорили мы с ним: прежде всего спросил он меня, конечно, как моя фамилия… А потом спросил, как твое здоровье.
– А-а! Здоровье мое?
– Да… Ходишь ты как, и вообще… Он даже обрадовался как будто, когда я сказал, кто мой отец.
– Ну а как же… как же, да… Владимир Иванович… – совершенно просиял Зарубин. – «Три святителя» и его «Париж», ведь они… они рядом стояли… Рядом, да… во время боя… Ведь он у меня… он даже… в госпитале у меня был!.. Милый человек… Владимир Иванович!.. Милый человек! – И слеза навернулась от волнения на правый глаз капитана.
Этот момент и счел Витя самым удобным, чтобы сказать наконец то, чего не решался сказать раньше.
– Берет меня волонтером на Корниловский бастион! – как бы между прочим и глядя при этом через окно в сад, проговорил глуховато Витя.
– Во-лон-тером? – воззрился на него отец, смахивая слезу пальцем. – Ка-ак так это… волон-тером?.. Он тебе… пред… предложил так… так?.. Поступить волон-тером?
– Все идут, папа! А как же иначе?.. Никому не идти? – подвинулся вплотную к столу Витя, придумав, по его мнению, то, что должно было сразу же убедить отца и в то же время обойти стороною прямой ответ на его вопрос.
Он видел, как отец забарабанил пальцами по столу, что было в нем признаком большого волнения и в то же время желания сдержать это как-нибудь в умеренных границах.
– Идут! Да!.. Должны идти!.. Все!.. Только не ребята!.. Не дорос, не дорос ты! Не дорос!.. – выкрикивал он, выкатывая глаза.
– И помоложе меня есть там, папа! – выкрикнул и Витя. – Совсем ребятишки есть! Десять лет ему, а он уже наводчик!
– Десять лет? А? Кто сказал?.. А? А?
– Видел! Сам видел такого! Своими глазами, папа! – не в полный голос, но уже в полную силу правдивости сказал Витя, и отец увидел эту правдивость в его глазах и поверил, но пробормотал пренебрежительно:
– Ну, чьи же они такие там? Если и есть, до… допустим… Но чьи?
– Чьи бы то ни были, папа!.. Они – в отцовских бушлатах до земли – там, у орудий!..
Зарубин барабанил пальцами все быстрее, нервнее, сбивчивее. Очень слышно потянул раза два носом и сказал вдруг:
– Я пони… понимаю! Ты ходил к Владимиру… Иванычу… проситься… в службу!.. А отца… отца-мать… ты спросил, а?
Витя почувствовал, что решающая минута – вот она, и, глядя прямо в середину вскинутых на него укоризненных, гневных, закруглившихся глаз отца, ответил насколько мог спокойно:
– Напротив, папа, я даже сам сказал Владимиру Ивановичу, что ты мне разрешил уже это – обратиться к нему.
– Ты?.. Так… так ему… сказал?.. Как же ты… смел это?
И Зарубин взялся за подлокотники кресла, чтобы подняться, и в то же время подвигал к себе ногою отставленную, прислоненную к столу палку.
Однако Витя, переживавший во все время объяснения с отцом странное, но подмывающее чувство, как будто тянется и тянется кверху, а плечи его становятся шире и шире, ответил отцу, неожиданно даже для себя самого, твердо:
– Я не думал, папа, что ты можешь мне этого не позволить!
– Как так… «не думал»? – медленно, но не сводя с него круглых глаз, опустился снова в кресло отец.
